Татьяна Грачева – Антоновка (страница 20)
– Она всё ещё Яло?
– Ага. – Лёшка достал из серванта второй тяжёлый альбом и, уложив на колени, ласково погладил обложку. – На кухне висюлины от люстры моет.
Галина обошла Веронику и встала за плечом Лёшки. Она знала этот альбом – большой семейный. В него Мишка вклеил фотографии с её свадьбы.
Филипп ушёл, Вероника тоже отложила влажную тряпку, и они принялись листать картонные страницы с фигурной перфорацией. Галина увлеклась разглядыванием снимков, забыла, что у неё остался всего один день. Встрепенулась, когда Лёшка захлопнул альбом и оглядел выпотрошенные полки.
– Блин, ещё треть серванта! Мы тут до Нового года будем убираться.
Взяв почти сухую тряпку, Вероника вскочила.
– Я так точно не успею к Диме. С этими альбомами, как с книжками и старыми вещами. Главное, не открывать и не мерить.
Последнюю реплику Галина не расслышала, пересекла кухню и вышла на улицу. Перейдя дорогу, вернулась в Большой дом. Мотоцикла во дворе не было, видимо, Виктор уехал на рыбалку. Василиса суетилась на кухне, крупными дольками резала яблоки и пританцовывала под мелодию из радио. Ещё одна большая чашка ароматно булькала на плите, на поверхности сиропа надувались и лопались янтарные пузыри, выпуская на волю яблоневый аромат.
Галина снова вернулась во двор. Прошла вдоль палисадника с цветущими остроконечными георгинами и уловила голоса: мужской и детский. За Живым садом у самого забора, землю густо покрывали синие васильки. На лазурной поляне обнаружились Настя и Филипп.
Воткнув ветку в холмик сырой земли, она нанизала на неё тетрадный клетчатый лист.
Филипп склонился над могилкой и, сощурившись, прочитал:
– Жан-Клод? Ты назвала утёнка Жан-Клод?
Настя не смутилась, оглядела неровную землю, сверкающую синими головками васильков. На обломанных ветках ещё не истлели обрывки бумаги с иностранными именами актеров или артистов. В Живом саду Настя завела собственное кладбище домашних животных. Она обожала куриный бульон, но если цыплёнок погибал не от топора и не попадал на стол, хоронила его со всеми почестями. Филипп помогал ей, копал могилки и пересаживал васильки, вытирал с её щёк слезы. Цветы очень быстро распространились на весь сад, уютно чувствовали себя в тени яблонь и буйно цвели между их корней.
Настя опустилась на пятки и сложила руки.
– Спи сладко, Жан-Клод, я тебя никогда не забуду, ты был хорошим утёнком.
Филипп сидел рядом, молча поглаживал её по спине. Выждав несколько минут положенной скорби, поднялся сам и поднял Настю.
– Пойдём.
Она кивнула. Сделала пару шагов и остановилась у молодой яблони с разновеликими и разноцветными листьями. Это дерево бросало вызов всему саду и походило одновременно на карликовый дуб и на айву. Настя всхлипнула, развернулась к Филиппу и, уткнувшись лицом в его живот, обняла за талию. Плакала так горько, будто похоронила одновременно всех своих питомцев.
Филипп гладил её по макушке и не моргая смотрел на яблоню.
– Как же несправедливо, что первое воспоминание тебе досталось такое.
Галина смотрела на них, закусив губу и стиснув руками край кофты. За эту неделю она не один раз слышала трагичную историю. От Вити, Михаила и от самой Насти, научившейся ловить яблоневые воспоминания на дереве Лёхача.
В прошлом он был десантником, когда начался конфликт с Чечнёй, естественно, решил, что без него не обойдутся. Поднял старые связи и сбежал туда, где вершатся судьбы. В Новый год Антоновы резали салаты и дышали мандариновым ароматом, а он участвовал в штурме Грозного в составе группировки «Северо-восток». И хотя отряду Рохлина удалось закрепиться в городе и захватить консервный завод, Лёхач навсегда остался где-то там, на берегу реки Сунжа.
Он обещал, что обязательно вернётся, и действительно вернулся, быстрее, чем обещал. Вместе с саженцем в студёную февральскую землю закопали ветошь, которой он протирал гармонь. А сама гармонь переехала на чердак.
Весной Филипп учил Настю дышать яблоневым ароматом, и впервые у неё это получилось, но после этого она снова начала бегать в постель к родителям и безутешно реветь ночами. В кисло-сладкой дымке увидела горящую машину, стремительно тающий снег и услышала стрекот автомата. Воспоминание длилось секунд десять, но вместило в себя весь ужас и боль умирающего Лёхача, понимающего, что весну он уже не увидит.
Филипп чуть отстранился, взял Настю за плечи и притворно улыбнулся.
– У меня для тебя сюрприз. Ты же хотела мыльные пузыри.
Настя судорожно вздохнула, размазала по лицу слёзы и кивнула.
– Хотела.
Филипп достал из кармана пластиковый цилиндрический флакончик. Опустился перед Настей на колени и открутил крышку. Первые пузыри осыпались кляксами, но следующая партия взметнулась вверх переливающимися шарами. Настя забрала у него палочку и тоже дунула. Её пузыри получились мелкими, словно россыпь гороха. Сверкая радугой, тяжёлыми каплями осели на траву. Филипп вылил немного мыльной жидкости на Настину ладонь и размазал по коже до кончиков пальцев.
– Держи чудо.
Выдув огромный переливчатый шар, аккуратно опустил его на её ладошку и только потом убрал палочку.
Настя завороженно смотрела на собственное отражение в тонкой мыльной стенке, перевела восторженный взгляд на Филиппа и улыбнулась.
– Чудо!
Галина покачала головой. Ох и Филипп. Конечно, приятно, когда ты для кого-то кумир и божество, но нельзя же так приручать? Или ты не читал «Маленького принца»? Не смей обижать Настьку. Ты теперь навсегда ей роднее родного.
Оставив их в саду, она вернулась в дом к Василисе. Та закончила закатывать варенье и испекла яблочный пирог. Возвратился с рыбалки Витя. Раздал скудный улов котам, угостил зубастой щучкой Туза.
Василиса сняла фартук и взяла блюдо с пирогом.
– Пойдём. Полина наверняка сегодня не успела замесить тесто. А у них традиция.
Втроём они перешли дорогу и вошли во двор. У террасы уже распахнул крылья стол-раскладушка, покрытый белой простыней. Из стеклянного графина в самом центре столешницы топорщился букет васильков, прямо на столе лежали яблоки и блестящие вычищенные до блеска ложки. На террасу вышла уставшая взлохмаченная Полина. Увидев свёкров, она улыбнулась.
– Пирог! Надо же, – тут же засуетилась, – чайник закипел, правда, у нас на десерт только печенье, но вкусное «Топлёное молоко».
Василиса поставила на стол блюдо.
– Пойдём, помогу принести чашки.
Очень быстро вокруг стола собралась вся семья плюс Филипп – привой на семейном древе Антоновых. Он остался с Лёшкой, в клуб на танцы они так и не пошли. Весь день внуки пытались увильнуть от уборки и торопились убежать по своим делам, но вечером сидели за столом, баюкая в руках чашки с горячим чаем.
К вечеру резко похолодало, и если солнечный день принадлежал лету, то сумерки явно просочились из октября. Пришлось достать пледы и кофты. Настя сидела рядом с Филиппом, укутавшись в его рубашку, и катала по столу пустой флакончик из-под мыльных пузырей. Галина наблюдала за их чаепитием, пока Витя не поднялся из-за стола.
– Ладно, мне пора.
Василиса чуть приподнялась.
– Пойти с тобой?
– Нет. Я сам.
А вот Галина пошла. Вместе, чуть ли не касаясь плечами, они вошли в тёмный яблоневый сад. Запах прелой листвы усилился, звуки отдалились, утонули в ночном влажном тумане. Виктор с опаской приблизился к дереву и сорвал единственное яблоко. Приложив к щеке, застыл. Галина обняла его и уткнулась лбом в плечо. Весь день она ощущала себя бесплотным ветерком, но сейчас явственно чувствовала тепло и даже колючесть шерстяной рубашки брата.
Виктор судорожно вздохнул.
– Галочка, я скучаю.
– Я тоже скучаю. У тебя такая хорошая семья. Такие талантливые внуки, а Мишка так на тебя похож. Род Антоновых не просто продолжается, он цветёт.
Виктор вздохнул и улыбнулся, будто услышал её слова.
– Что же ты мне покажешь?
Галина поцеловала брата в щёку и обхватила руками за плечи. Пока зрело яблоко, она хотела показать, как ей плохо жилось с мужем, как она тосковала по Большому дому, но сейчас решила поделиться самым тёплым и добрым воспоминанием: их семья за столом, ещё живы родители и Данил. Они пьют травяной чай, смеются, мечтают и строят планы…
Большой дом полон голосов, и вся жизнь ещё впереди.
7 глава. Я за тебя молюсь
Лайма Вайкуле «Я за тебя молюсь»
1996 год
Михаил проснулся среди ночи, оттого что спине стало зябко. Он пошарил ладонью по кровати в поисках покрывала, повернулся на другой бок и едва не придавил Настю. Она зависла на самом краю постели и, свернувшись калачиком, горько плакала. Закрыв рот ладонью, изо всех сил сдерживала рвущиеся наружу рыдания, но икота прорывалась гулкими спазмами и проходила дрожью по всему телу.
– Насть, ты чего опять?