Татьяна Голубева – Рассветная мечта (страница 16)
Но когда в тот день Наташа пришла на службу, первой ей встретилась Нина, они буквально столкнулись в дверях, и секретарь мгновенно выпалила:
— Римма умерла вчера днем!
— Что?! — вскрикнула Наташа, не поверив собственным ушам. — Как умерла? Говорили же, что идет на поправку!
— Вот шла-шла, да вдруг… не туда свернула, — огорченно всплеснула руками Нина. — Вадимычу уже ночью позвонили родные, а он сразу мне сообщил, чтобы занялась похоронами и поминками. Так некстати, у меня сейчас работы невпроворот, ну, как-нибудь, да еще Ольга Ивановна обещала помочь, спасибо старушке, святой человек…
И Нина умчалась вдаль по коридору.
Наташа вошла в небольшую комнату бухгалтерии. Элизы Никаноровны, как ни странно, еще не было на рабочем месте. Наташа подумала, что главная, наверное, уже знает о смерти давней сотрудницы и подруги и задержалась именно поэтому… Конечно, как тут не расстроиться! Столько лет работали бок о бок и семьями дружили, а туг вдруг такое! Тем более, что Римма Геннадьевна была как минимум лет на десять моложе Элизы…
Тяжело вздохнув, Наташа включила свой компьютер и принялась за работу. «Так, сегодня у нас среда, а в пятницу сотрудникам будут платить жалованье за две недели, но с этим придется подождать до прихода главной». Если возникали какие-то изменения в ставках, Вадимыч сообщал об этом лично главной, а уж она передавала на расчет. А изменения случались нередко. Потому что Вадимыч очень любил поощрять сотрудников за хорошую работу и новые идеи. И это выражалось в премиях. Иной раз очень солидных.
Но вот, наконец, пришла Элиза Никаноровна, и глаза у нее были красными и распухшими, что совсем не удивило Наташу.
— Вот так-то, Наталья Игоревна, — сказала главная, тяжело опускаясь на свой стул. — Живет человек, живет, а потом раз — и нет его. Что теперь с ними всеми будет?…
— С кем? — осторожно спросила Наташа. Она совершенно ничего не знала о личной жизни Риммы Геннадьевны. У них в фирме не принято было обсуждать чужие дела.
— Ох… — Элиза махнула рукой, включила компьютер, но, видимо, ее душа была слишком переполнена, ей необходимо было высказаться, выплеснуть свои страхи. — Ты просто не представляешь, Наташенька… У Риммы муж — инвалид, давно уже не ходит, в коляске передвигается. Ему, судя по всему, недолго осталось… рассеянный склероз, страшная болезнь, совершенно не излечимая. И младшая дочь больна, она в детстве упала с качелей, повредила позвоночник, горбатенькая… да и вообще очень слабая и почти слепая. Но она хотя бы умница, сумела выучить английский, теперь понемножку занимается переводами… только она не может долго работать, зрение не позволяет. Так что ее заработок — сущие слезы, а не деньги. Они все на зарплату Риммы жили…
— Вы сказали — младшая, — тихонько сказала Наташа. — Есть, значит, и еще дети?
— Есть еще доченька, постарше, — кивнула Элиза Никаноровна. — Только о ней Римма никогда и говорить не могла спокойно.
— А… а что с ней не так?
Элиза Никаноровна покачала головой, ее глаза покраснели еще сильнее.
— Ох… Даже не знаю, как объяснить. В общем, Галя себя вообразила гениальной художницей, это у нее с детства… рисовать она совсем не умеет, уж ты мне поверь. Хотя, конечно, не в этом дело. Умудряются же люди сделать себе имя на пустом холсте… замазал краской — и вот тебе «Черный квадрат», как гениально! Но… но в ней действительно нет дара. Ни цвет она не чувствует, ни форму, ни линию… ничего! Я всему этому училась в юности, немножко разбираюсь. Она малюет каких-то идиотских человечков без лиц, знаешь, как фигурки из рассказа Конан Дойла, дети так рисуют… точка, точка, огуречик. А вокруг размазывает краску как попало — пейзаж. Цвет чудовищный, мне иногда кажется, что она тяжелый дальтоник. И постоянно умудряется приглашать крупных искусствоведов, показывает свои «картины». Ей все хором говорят, что это никуда не годится, а она заявляет, что все они дураки и гения оценить не способны. Вот так. И вечно вокруг нее такие же «гениальные» мужики вьются, деньгами-то ее Римма обеспечивала… вот они и поют ей хвалу за бутылку водки.
— Ну, может, теперь опомнится, за ум возьмется? — предположила Наташа.
— Скорее совсем с катушек съедет, — со вздохом сказала Элиза Никаноровна. — Ладно, девочка, давай работать. Римму не вернешь, а нам с тобой терять хорошее место ни к чему.
И они взялись за работу…
Наташа и не заметила, как к городу подкрался Новый год. И осознала этот факт только тогда, когда Нина, заглянув в бухгалтерию, сообщила:
— Завтра рабочий день до трех, а потом — торжество!
— Какое торжество? — рассеянно спросила Наташа.
Даже Элиза Никаноровна рассмеялась.
— Наталья Игоревна, завтра тридцатое декабря, вы что, забыли?
При посторонних главный бухгалтер обращалась к Наташе сугубо официально и лишь при закрытых дверях позволяла себе называть ее Наташенькой и девочкой.
— А… уже Новый год? — испугалась Наташа. — Ой…
— Заработалась, бедняжка, — прокомментировала факт Нина и исчезла.
— Да уж, это ты слишком, — согласилась Элиза Никаноровна. — Как можно до такой степени обо всем забыть?
— Не знаю, — сердито ответила Наташи. — Забыла и все. Да какая разница — Новый год. Первое мая… не люблю праздники.
Элиза бросила на Наташу пристальный взгляд, но промолчала. А Наташа вернулась к работе. Но что-то горькое всплыло на поверхность ее души, отравив остаток дня. Новый год. Семейный праздник…
Вечером, вернувшись домой, Наташа грустно заглянула в по-прежнему пустую спальню, снова прикрыла дверь и уселась в гостиной на тахту, давно уже сменившую продавленный родительский диван. Тахта временно служила еще и кроватью. Но это все ерунда. А вот Новый год…
Наташа сказала Элизе Никаноровне и правду, и неправду. Да, в последнее время она действительно не любила праздники. Но в детстве… О, это было совсем другое дело. Как готовились ее родители к Новому году! Новый год означал для них как будто бы новый этап жизни, новые надежды, новые планы. Загодя решали, что надеть, что подать на стол. Одежда была предметом специального обсуждения. Если в новогоднюю ночь не наденешь что-нибудь новое — удачи не жди… И как правило, мама покупала себе новые чулки. А отцу — носки. На большее редко случались деньги.
Обычно встречали Новый год по-семейному, но иногда приглашали гостей. Немного, одну-две пары старых знакомых. И это было особым событием. Мама начинала хлопотать уже в первых числах декабря, составляла списки необходимых покупок, а бабушка бегала по магазинам и стояла в очередях, чтобы заранее раздобыть все то, что можно. Майонез, например. Или хорошие маринованные огурчики. А заодно зеленый горошек и кукурузу в банках — для салатов. Мука для пирогов. Дрожжи. И так далее…
А потом наряжали елку.
Это радостное событие происходило обычно тридцатого декабря. Наташа прекрасно помнила, как откуда-то извлекались две большие картонные коробки, в которых под пухлыми слоями ваты прятались елочные игрушки и гирлянда с разноцветными лампочками и золотой сусальной звездой. Сначала отец укреплял на макушке елки звезду и развешивал лампочки, тщательно распределяя их по веткам. Гирлянда была очень старой, но ее регулярно чинили, и она исправно светила каждый год до четырнадцатого января, до старого Нового года. Когда лампочки окончательно утверждались на своих местах, родители начинали вешать на елку сверкающие (хотя и потертые местами) шары, ни в коем случае не доверяя эти драгоценности Наташе. Ей полагалось пристраивать на нижних ветках самодельные цепи, склеенные из цветной бумаги (с каким удовольствием Наташа их клеила!), а еще усаживать между шарами игрушки на прищепках — из толстого стекла, которое трудно разбить. Это были дед-мороз и снегурочка, два зайца, одна желтая шишка, снеговик и гитара. Теперь-то Наташа понимала, что игрушек было мало и были эти игрушки нищенскими, но сколько они приносили радости! Дело ведь не в цене и новизне. И кстати, куда подевались эти коробки? Вынося из квартиры горы всяческого хлама, Наташа так и не нашла их. Ну, в последние годы им с бабушкой было не до елок, это правда и все-таки… почему они пропали? Неужели бабуля и их сумела продать?…
Когда отец окончательно спился, праздники превратились в сплошные трагедии. Наташа помнила, как нервничала мама, зная, что отец наверняка начнет радоваться жизни уже с самого утра, а к вечеру просто сваливаться без памяти. Никаких гостей родители тогда уже не приглашали. И сами никуда не ходили…
А теперь…
Теперь праздники стали для Наташи самыми грустными днями. Праздновать одной — глупо. Пригласить — некого. Самой пойти тоже некуда. Оставалось сидеть перед телевизором и смотреть все подряд. И потому Наташа стала тихо ненавидеть праздники. Не потому, что ее сердило чужое веселье, совсем нет. Ее сердило собственное одиночество.
Вот и завтра…
Закончив работу, все в фирме начнут радоваться наступающему Новому году, предвкушая веселое застолье, танцы, смех, общение с друзьями. А что делать ей? Наташа на дотавила, как она снова засядет где-нибудь в углу с тарелкой салата и будет терпеливо ожидать конца действа. Не остаться — нельзя, она теперь заместитель главного бухгалтера. Веселиться вместе со всеми? Наташа вдруг поняла, что она этого не умеет. Не умеет веселиться, как все! Жизнь научила ее только работать.