Татьяна Герасимова – Снегурочка для босса (страница 5)

На кухне мы действовали молча, в слаженном, новом ритме. Гордеев достал припрятанную где-то хорошую коллекционную бутылку, не то дешёвое игристое, что вдохновило меня на безумный поступок. Я нашла остатки сыра, фрукты, нарезала хлеб. Без споров, без сарказма. Иногда наши пальцы встречались, и это касание проходило электрическим зарядом по всему телу и заставляло испытывать трепет.

Мы вернулись к камину, устроившись на толстом ковре прямо перед огнём. Слава налил выпивку в хрустальные фужеры.

— За что пьём? — спросила я, поднимая свой.

Он задумался, глядя на искрящуюся золотом жидкость.

— За непредсказуемость, — сказал мужчина, наконец, и наши взгляды встретились поверх бокалов. — За метель, которая валит столбы. За архитекторов, которые ломятся в дом ночью. За хаос, который… оказывается, имеет свой вкус.

Я опустила свой взгляд, вновь краснея перед ним, но не удержалась от ответной улыбки.

— А ты? — спросил он, отставив бокал. — За что бы выпила ты?

Я посмотрела на его лицо, освещённое пламенем. На этого незнакомого человека, который вдруг за считанные часы стал для меня особенным. Хотя, возможно, это произошло намного раньше. И я просто не понимала этого.

— За то, чтобы таблицы Excel иногда давали сбой, — сказала я искренне. — И в них появлялись… неучтённые переменные.

Гордеев рассмеялся, и снова этот звук наполнил комнату теплом, проникая глубоко в мою душу.

— «Неучтённая переменная»… это про тебя?

— А ты как думаешь, босс?

Он не ответил. Вместо этого взял мою руку, переплёл свои пальцы с моими и просто сидел так, глядя на огонь. И это молчание было красноречивее любых слов. В нём не было неловкости. Было принятие. Удивительное, трепетное принятие присутствия другого человека в своём личном, строго охраняемом пространстве.

— Расскажи что-нибудь, — попросил он вдруг. — То, чего нет в твоём личном деле.

— Зачем? — удивилась я.

— Чтобы уравновесить хаос фактами, — улыбнулся Слава. — Я всё ещё нуждаюсь в структуре, Вика.

— Ладно. В детстве я мечтала не быть архитектором, а рисовать комиксы про супергероиню, которая строит дома одним взмахом руки. А ты?

Он покачал головой, усмехаясь.

— Скучно. Я мечтал оптимизировать процесс доставки газет в нашем районе. Составил график и схему. Заработал на этом первые деньги.

— Невероятно! — фыркнула я. — Ты родился с диаграммой Ганта в голове.

— А ты с акварелью в душе. Это наше проклятие и наше преимущество.

Далее разговор между нами тёк легко и непринуждённо. Мы говорили о книгах (оказалось, он втайне любит старые детективы), о музыке (у него был безупречный вкус в джазе), о глупых страхах (он боялся высоты, пока не начал сам проектировать небоскрёбы, а я панически не переносила тишину — отсюда моя любовь к шумным, живым пространствам).

Время летело незаметно. Бутылка постепенно опустела. За окном метель не утихала, зато внутри было так спокойно и умиротворённо.

— Скоро двенадцать, — заметил Вячеслав, взглянув на часы на каминной полке.

— У нас нет телевизора, чтобы не пропустить бой курантов.

— У нас есть кое-что получше, — он встал и подошёл к большому панорамному окну. — Иди сюда.

Я встала рядом. За стеклом бушевала белая буря, но в свете, падавшем из комнаты, было видно, как бесчисленные снежинки танцуют в невидимом вихре. Это было гипнотизирующее, мощное зрелище.

Гордеев обнял меня сзади, прижимая к своей груди, и мы стояли так, наблюдая за буйством стихии.

— Кажется, я начинаю понимать твою «Снежинку», — тихо сказал он мне на ухо. Его губы почти касались моей кожи, отчего по спине пробежали мелкие мурашки. — Она должна быть не воплощением покоя, а убежищем от такого буйства. Местом, где можно наблюдать за стихией, будучи в тепле и безопасности.

Я закрыла глаза, теснее прижимаясь к нему. Его слова были лучшим новогодним подарком.

— Смотри, — снова прошептал он.

Я открыла глаза. На стекле, в луче небесного света одна-единственная, идеально симметричная снежинка прилипла к стеклу, продержалась несколько секунд, демонстрируя свою хрупкую, ажурную красоту, а потом растаяла, оставив крошечную каплю воды.

— Как твой проект, — сказал Гордеев. — Красивый. Совершенный. Непрактичный в этом мире. Но… незабываемый.

Я повернулась к нему лицом, находясь в мужских крепких объятиях. Его лицо было так близко.

— С Новым годом, Слава, — прошептала, чуть дыша.

— С Новым годом, Вика, — отозвался он в ответ.

За окном не было ни курантов, ни салютов. Только вой ветра и танец снега, который так и не думал прекращаться.

Но когда наши губы встретились в новогоднем поцелуе — медленном, обещающем, бесконечно нежном, я поняла, что никогда в жизни не встречала год так совершенно.

Мы были двумя одинокими островками, на которые обрушился один шторм. И, кажется, мы только что построили между ними самый нерентабельный, самый безумный и самый прекрасный мост.

И пусть завтра метель утихнет, дороги расчистят, и мы вернёмся в мир таблиц, смет и дедлайнов. Но что-то уже сдвинулось с мёртвой точки. Неучтённая переменная вошла в уравнение. И обратного пути уже не было.

Глава 7

Кажется, что наш поцелуй длился целую вечность.

Когда мы, наконец, разомкнули губы, дыхание сбилось, а в воздухе висело невероятно сладкое напряжение. Он не отпускал меня. Его руки всё так же крепко обнимали за талию, а мои пальцы впились в его плечи, словно я боялась, что это видение растворится, если я разожму их.

— Вика… — его голос был низким, хриплым, непривычно срывающимся.

— Ммм?

— Ты… — Гордеев сделал шаг назад, но не для того, чтобы отдалиться, а чтобы окинуть меня взглядом.

Его глаза, тёмные и горящие в свете камина, медленно прошлись по мне — от спутанных волос, рассыпанных по плечам, до босых ног на прохладном деревянном полу. В его взоре была смесь потрясения, восхищения и той самой животной, нерациональной страсти, которую он всегда так презирал.

— Ты всё ещё в моём свитере.

Я посмотрела вниз. Да, огромный серый свитер свисал с одного плеча, открывая шею и ключицу. Я почувствовала прилив смелости, навеянный этой необыкновенной ночью и его поцелуем. Это была та самая безрассудная смелость, что привела меня к нему в бурю.

— Он пахнет тобой, — тихо ответила ему и, не отрывая от него глаз, медленно стянула свитер через голову.

Прохладный воздух комнаты коснулся моей кожи. Я стояла перед ним лишь в широких мужских брюках и… в красном боди. Том самом, откровенном, стратегическом, из тончайшего шёлка и кружева, которое я надела безумной ночью, чтобы шокировать его. Оно казалось ещё более вызывающим сейчас, при мягком свете огня, отбрасывающего пляшущие тени на моём теле и подчёркивая каждый его изгиб.

Гордеев замер. Всё его тело напряглось, как у хищника, поймавшего свою добычу. В глазах вспыхнул огонь, куда более яркий, чем в камине.

— Боже… — это было не восклицание, а низкий, вырвавшийся из самой глубины стон. — Ты… ты носила это всё время? Под свитером?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло пересохло. Теперь я была уязвима и открыта перед ним, как никогда раньше. Его взгляд был физическим прикосновением, сжигающим меня дотла.

— Ты похожа на Снегурочку, — прошептал он, и в этих словах не было насмешки. — Ледяная снаружи… и пламенная внутри. Это и есть твоя настоящая суть?

Слава сделал шаг вперёд. А я отступила, чувствуя, как нарастает игра и напряжение между нами достигает определённой точки кипения. Моя спина уперлась в край массивного деревянного стола.

— Ты растворила в прах все мои устоявшиеся принципы, — продолжил он, приближаясь. Его руки упёрлись в столешницу по бокам от меня, словно запирая в желанной клетке. — Все мои правила. Все мои наработанные таблицы. Что ты со мной делаешь, Вика?

— То же, что и ты со мной, — выдохнула я, глядя на его губы, на напряжённые мышцы челюсти. — Создаю хаос. Красивый, неконтролируемый хаос.

— Он некрасив, — поправил Гордеев, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с моим. — Он ослепителен. Опасно ослепителен для нас обоих.

Горячие мужские губы сладко коснулись не моих губ, а чувствительной кожи под ухом. Я вздрогнула, и тихий стон вырвался наружу. Его руки обхватили мои бёдра, резко и уверенно посадив меня на край столешницы. Я оказалась почти вровень с его лицом.

— Я хотел быть рациональным, — бормотал он, осыпая поцелуями мою шею, ключицы, скользя губами по ажурному кружеву на груди. Его пальцы дрожали, когда он скользнул ими под тонкие бретельки, сдвигая их с плеч. — Хотел дождаться утра… обсудить… всё обдумать…

— Не думай, — прошептала я, запуская руки в идеально причёсанные волосы и срывая с них остатки порядка. — Пожалуйста, Слава…

Это «пожалуйста» стало между нами последней каплей. Мужчина поднял на меня взгляд, и в его глазах плескалась настоящая страсть и непреодолимое желание. Никаких масок. Никакого Гордеева-начальника. Только Слава. Мой Слава.

— Тогда почувствуй это, Снегурочка, — прорычал он, и его губы, наконец, захватили мои в поцелуе, который был уже не исследованием, а властным, требовательным и безудержным действием, сводящим нас обоих с ума.

Его руки скользили по моему телу, обжигая кожу даже через шёлк, задержались на талии, а затем одним решительным, но нежным жестом Вячеслав прижал меня к себе, к твёрдой, горячей плоскости живота и бёдер.