Татьяна Фишер – Зависимость. Тревожные признаки алкоголизма, причины, помощь в преодолении (страница 12)

Они оба – дети дисфункции, дети, выросшие в семьях, где часто было небезопасно и не хватало внимания. Они оба не знают себя настоящих, отчасти из-за того, что взрослые в свое время не смогли узнать их. Они оба боятся близости, даже скорее не умеют быть по-настоящему искренне близко. Они оба с большой дырой внутри. По сути, они оба в депрессии. Они похожи почти как две капли воды, кроме одного – выбранного психикой способа с депрессией справляться. Для одного способом не чувствовать внутреннюю боль стало сосредоточение всего своего внимания на веществе, для второго – перевод всего своего внимания на партнера.

Большая иллюзия в том, что созависимый – это «взрослый» рядом с зависимым. Он взрослый рядом с тем и в жизни того, кто беспомощнее его (виноватее, потеряннее, меньше, «хуже» в его представлениях), в своей же собственной жизни созависимый не знает, ни чего он хочет, ни куда ему двигаться, ни где его границы. «Почему ты не бросаешь его?» – часто спрашивают жен алкоголиков. И вы услышите много ответов и про детей, и про то, что он без меня умрет, и много еще чего. Но никогда не услышите правды: «Я не знаю, как жить свою жизнь. Я не умею жить, не спасая его, не страдая от него, не жертвуя всем для него. Рядом с ним я знаю, кто я».

Двое потерянных, ненаполненных, эгоцентричных детей (что абсолютно нормально для детей, но ненормально для взрослых), вынужденных делать вид, что они взрослые люди. Маленькие нарциссы, самоутверждающиеся друг за счет друга, переполненные виной и стыдом, не умеющие признавать свои ограничения и ошибки. Двое, которые в этой встрече полярностей могут друг через друга вырасти, каждый признав недостающее в себе, но в итоге способный только уничтожать в другом то, что потеряно у себя.

Пожалуй, сложнее всего нашему сознанию вместить двойственность, даже скорее многомерность, мира (отсутствие «хороших» и «плохих», «правых» и «виноватых», «добрых» и «злых»).

Принятие сложной картины реальности, где «добрый» в том числе «злой», «плохой» в том числе «хороший», а «виноватый» много в чем «прав».

И, наверное, столкнувшись с зависимостью (своей, близких, знакомых), эта сложнопомещающаяся – отчаянно желающая расщепиться на воюющие части – двойственность (как внутреннего, так и внешнего мира) наиболее ярко проявляется.

К зависимому есть доля сочувствия, но одновременно понятное возмущение оттого, что он ведет себя инфантильно и пользуется другими.

Созависимый, безусловно, страдает, но, выбирая страдание вместо решений, способствует употреблению.

И тот и другой хотят помощи, но исключительно такой, какой они ее себе представляют, удобной и понятной им, не требующей непривычных усилий.

Зависимый не виноват (не выбирал быть зависимым), но несет полную ответственность за приносимый себе и близким ущерб. И «это сильнее меня» – вообще не аргумент, если нет последовательных действий, направленных на взятие заболевания под контроль.

Из них двоих открыто агрессивно ведет себя, как правило, зависимый, но, как известно, агрессии в системе всегда поровну, просто у созависимого она часто в пассивной, обвинительно-страдательной форме.

Созависимый не виноват как в зависимости партнера, так и в своем когда-то выборе, но несет ответственность за выбираемые на сегодня стратегии нахождения рядом.

И «я хочу ему помочь» – тоже не аргумент, если помощь заключается в родительстве над зависимым, тогда как нуждается зависимый ровно в противоположном, о чем сильно не хочется услышать.

Созависимый уверен, что вся проблема в зависимости, но, когда зависимый начинает выздоравливать, именно созависимый нуждается в помощи, потому что не умеет жить, не спасая.

Зависимый демонстрирует, что ни в ком не нуждается, хотя внутри тоскует по близости. Созависимый, кажется, не может жить без слияния, но на самом деле давно задыхается без отдельности.

Зависимый частенько делает вид, что ему все равно, хотя внутри считает себя виноватым во всем. Созависимому отчаянно не все равно, но внутри зачастую он также считает себя виноватым во всем.

При этом внешне зависимый обвиняет созависимого, что все дело в нем. Созависимый обвиняет зависимого, что все дело в нем. А дело-то как раз в этой самой вине, не позволяющей каждому отвечать за себя, а не объяснять себя другим или чувствовать единоличное влияние на всю систему.

И вот если разрешить себе расшириться до отсутствия «хороших» и «плохих», «правых» и «виноватых», «добрых» и «злых», то получится встретиться с отчаянием и бессилием, в которых захлебывается система и от которых так напряженно бегут оба ее участника.

Крах, тупик, тотальное разочарование и горе, где много боли и злости, но нет виноватых, а есть лишь невыносимое, кажется, непоправимое здесь-и-сейчас. Выход, как ни странно, именно там, на дне. Глубже расщепления, где руки уже опущены, суперэго раздавлено и войны (с собой, с зависимостью, с партнером) окончательно проиграны…

Ведь в мире «хороших» и «плохих» людей, претендующих на сверхсилы, существует только самообвинение и самонаказание, а в мире обычных людей, много в чем ограниченных и бессильных, – самосострадание и милосердие.

Глава 12. Страдание

Она проснулась поздним утром. За окном большими белыми хлопьями падал снег. Неожиданно для питерской зимы было солнечно и безветренно.

Приняла душ, сдала номер и решила прогуляться час – прийти в себя, по возможности продышать похмельную тяжесть перед работой.

Пройдя по узкой набережной вдоль парка, она села на деревянную изящную скамейку напротив небольшой местной церкви. Хлопья снега падали на отекшее похмельное лицо, медленно таяли и стекали снежными слезами… Было приятно.

Церковные колокола прозвонили полдень. Она смотрела на большие тяжелые двери храма, в который не заходила уже несколько лет, и думала о сыне Бога. О том, что этот щуплый, мягкий, всепрощающий человек на кресте казался таким слабым, странным, по-детски наивным. Зачем он верил всем подряд? Для чего слепо любил? В чем заключались его страдания?

Намного понятнее был Иуда. Его история привлекала. Как-то она даже залезла в интернет узнать про детство главного грешника. От Иуды отказались родители, выкинули его на ковчеге в реку, и, выжив, он рос один. Преданный, отвергнутый, никому не нужный. Наверное, потерянный, наверняка озлобленный. И после, что кажется вполне закономерным, родителям он стал мстить. Он совершал страшные грехи. Он каялся и отмаливал их так, как никто. Он очень хотел стать другим, светлым и чистым. Мог ли? Выбирал ли, каким быть? А потом еще вся эта история с Иисусом… Это предательство за 30 сребреников. Сумма-то смешная. Не за деньги он отрекся. Скорее, Иуда опять не справился, не выдержал свой внутренний ад, предал в первую очередь себя и свою веру в свет внутри, а уж потом Иисуса.

И то, что происходило внутри Иуды, вся его ненависть и любовь, боль и прилежание, страх и невозможность быть верным, вина и покаяние – вот это намного больше подходило под слово «страдание». У него ад – выворачивающий, сжигающий, рвущий с мясом на части, приносящий страшные муки – был внутри… Иуда больше был похож на обычного человека, он был сложнее и живее Иисуса. Не нужно выдерживать любовь и благость, а ты попробуй выдержать собственный ад…

И если предатель и трус Иуда был ей понятнее и ближе, то для сына Бога, живущего в этом храме и смотрящего своими грустными, слишком большими глазами с десятков икон, она автоматически оказывалась чужой, иной, нелюбимой, грешной, неправильной.

Она встала со скамейки, стряхнула с пальто нападавшие хлопья снега, запихнула мерзнущие руки поглубже в карманы и пошла в сторону от храма, оставляя темные следы на безлюдной, запорошенной снегом улице.

Шла и думала о том, что без Иуды не было бы и святости Иисуса. Что последнего должен был кто-то предать, чтобы ему было что прощать, о чем страдать. Должен быть грешник, чтобы был святой. Только плохость одного оттеняет хорошесть другого. Они связаны и нужны друг другу. Их нет друг без друга… И она давно знала, какая роль ей отведена в отношениях. Кто грешник, а кто святой. Кто причина всех бед, а кто терпит и спасает заблудшую душу.

Все роли давным-давно были розданы, обмену и возврату не подлежали, сценарий прописан, и исход очевиден. Один на кресте, а второй под крестом. Под крестом. Под крестом. Под крестом. Пусть так. Она вытащила руку из кармана и открыла дверь магазина с винным отделом…

Зависимость – семейная болезнь. Болен не только зависимый, больна вся система, а значит, и созависимый тоже.

Есть идея, что зависимый и созависимый – это абсолютно противоположные характеры, черты личности, отношения к миру. Так ли это?

У зависимости, как у любого хронического заболевания, есть стадии формирования. У созависимости есть точно такие же стадии формирования зависимости, только не от вещества, а от другого человека. Ровно так же, начиная от первого знакомства, через тревогу о несовместности до невозможности быть без.

У зависимого возможны как ремиссия, так и срывы. У созависимого также возможны как ремиссия, так и срывы.

У зависимого вещество – способ справляться со сложными чувствами. У созависимого контроль другого человека – точно такой же способ справляться с собственными сложными чувствами.