Татьяна Филимонова – Петля Мёбиуса (страница 2)
– Заходит! – крикнул Ваня остальным, посмотрел на левое запястье и зафиксировал что-то в тетради. – Двадцать две минуты сегодня.
Солнце спряталось, и все вокруг окутала тьма со своей вечной спутницей сыростью. Только синеватый фонарь на столбе, питающийся от солнечной батареи, светил на несколько метров и отражался в незамерзающих ручьях и лужицах. Уличные люди давно привыкли жить в потемках, поэтому факелы не ставили уже лет пятьдесят. Сырье для разведения огня добывалось с трудом, а все безопасное забрали городские. Факелы тем не менее требовались. Их берегли для приготовления пищи, для охоты, в медицинских целях, на холодные ночи и на чертов день. Где-то вдали послышалось злое рычание, видимо яркое солнце разбудило лесного убийцу.
После работы все собрались в большой четырехкомнатной квартире на первом этаже полуразрушенного дома. Это было одно из немногих безопасных мест, куда не добралась радиация, где крышу за триста лет не разъели кислотные дожди и не пробил падающий мусор. Люди, прячущиеся или, скорее, случайно застрявшие здесь после катастрофы, позаботились о своем жилище. Они обложили его монолитными блоками, камнями, залили бетоном окна, трещины в стенах и полы, даже в нескольких метрах от квартиры все было в застывшем много лет назад цементе, на котором то и дело появлялась наледь. Скорее всего, те люди выжили и их правнуки обитали городе, получая свет, еду и кислород.
В дальней комнате располагались места для отдыха. Четыре шикарные двуспальные кровати с когда-то воздушными, а теперь хрупкими от застывших слоев грязи балдахинами. Дарина несколько лет назад сбежала из города, и на свободе ее потянуло к роскошным, но не всегда полезным вещам. Те, кто всю жизнь провел на улице, не понимали ее чудачеств, даже осуждали за непрактичность. Однако она единственная знала назначение древних предметов. В спальне было сухо, темно и холодно. Запах из соседней комнаты впитался навсегда в стены и мебель. Бетонный пол леденил мягкие матрасы и не давал проспать лишние десять минут. Выход на балкон тоже был плотно залит, не пропуская радиацию и свет. Двери в квартире убрали, чтобы легче докричаться друг до друга и осветить большую площадь.
Прямоугольный проход вел во вторую комнату. Слева вдоль стены стояли корыта с пресной ледяной водой. Ее собирали во время дождя и тестировали на коже Миши: если изменения не появлялись, то осадки были не ядовитые, а вода пригодна для питья. Впрочем, опасные дожди не шли уже лет сто, тест проводился скорее как дань обычаю. Эта комната считалась кухней. Помимо воды, на противоположной стороне здесь хранились туши засоленных животных, аккуратно разложенные по тазам и прикрытые пропитанными мясными соками листьями. Над тазами стоял свободный стол для работы с продуктами: разделки и маринования. Чистая почва сложена на полках вдоль стены со следующим прямоугольным разрезом. Почву продолжали искать и собирать, сохраняя на чертов день. У четвертой стены стояла пара стульев, обычно пустующих и вечно холодных. По центру набросаны подугленные веточки, а на них – шалашик из более крепких и надежных, недавно собранных сухих веток. Костер не зажигали давно, однако вся комната пропахла пережаренным мясом, и этот аромат невозможно было выветрить. Лучевые часто возмущались, что запах съеденной пищи, хоть и приятный, был с ними всегда, а вот тепло улетучивалось в течение часа.
В третьей комнате образовался склад из книг и другой макулатуры. Нижние ряды превратились в кашу и даже защищали от сырости. Здесь витал мясной дух костра, смешанный с запахом бумаги. Книги, журналы и тетради лежали на своих местах. Готовые отчеты по дням аккуратно заполняли самый труднодоступный угол вдоль стены, разделяющей склад и кухню. Пустые тетради в третьем ряду высились над исписанными. Недавно Дарина нашла в опустевшем магазине незараженную партию книг. Их еще не успели разложить. В углу напротив вдоль высокой стены под журналами были спрятаны томики Пушкина, Сорокина, Пыряевой, стихи каких-то неизвестных авторов – Бродского, Некрасова, а рядом популярных в городе Державина, Симонова и Асадова. Обычно художественную литературу выбрасывали сразу, однако Дарина иногда приносила какие-то стихи и романы из прошлой жизни, пряча их подальше. Но редкое солнце не давало насладиться этими сокровищами. Все остальное место, не считая узкого прохода, занимали научные фолианты, сгруппированные по темам. Когда зажигались факелы, не занятые другим делом разбирали и читали книги. С особым трепетом тут относились к трудам физиков и медицинским энциклопедиям.
Четвертая комната – наблюдательная. Только здесь имелась дверь, ведущая на улицу и защищающая от радиоактивной атаки. В центре стояли пять кресел и лежала куча сухих веток, их берегли на чертов день. Костер помогал согреться, приготовить еду и, когда-то, посмотреть друг на друга в последний раз. А по углам накиданы канистры с бензином, восковые свечи, смола, тяжелые бревна, готовые факелы и инструменты для изготовления новых. Ими регулярно пользовались на кухне или на улице, в зависимости от погоды. Во время снежного дождя огонь горел плохо, а дым медленно и неохотно вытягивался из дома сквозь открытую входную дверь. Поэтому готовкой занимались то здесь, то там. В наблюдательной комнате один человек обязательно сидел на страже и смотрел из-под прикрытых век: вдруг сквозь слои летающего мусора еще раз выглянет солнце? Через щели между дверью и косяком оно ослепляло даже закрытые глаза. А уличный воздух перебивал домашний запах гари и еды. В этой же комнате все шестеро собрались для обсуждения прожитого дня.
Ване и Мише следовало запоминать сделанное за день, чтобы потом зафиксировать в тетради. Память стала подводить Мишу из-за старости. Он даже мог что-то выдумать, например, будто кислотный дождь отравил четыре лисьих туши. В солнечные дни ему уже не предлагали новые книги, он читал давно выученные всеми наизусть, но каждый раз пересказывал их, удивляясь простым человеческим открытиям. Остальные, боясь старости и смерти, подыгрывали ему, рассуждая о пользе некоторых инженерных и медицинских манипуляций в своей нелегкой жизни.
Солнечный свет использовали до последнего луча, поэтому усаживаться вокруг девственного кострища начали еще во мраке. С закрытыми глазами, наизусть помня каждый предмет в доме, Кирилл завез Ваню и Мишу, оставив кушетки на обычном месте, чтобы никто о них не споткнулся. Руслан и Дарина подошли из глубины квартиры, закончив повседневные дела. А Илья вернулся после солнечной беготни среди смородины, как и все, зная на ощупь окрестности, и сидел в ожидании.
– Кухонный костер нужно бы перенести сюда, меня уже тошнит от этого запаха, – со злостью в голосе начала Дарина, усаживаясь на свое мягкое кресло. – В этой комнате хотя бы дым будет выветриваться, а спальня все равно не согревается.
– Хватит умничать! Все останется так, как есть, – нервным басом возмутился Кирилл. – Миша хоть и не помнит ни хрена, но Маше пообещал при мне, что огня в этой комнате не будет, – продолжил он шепотом.
– О! Делать перестановки я люблю! – вмешался Миша в разговор, пока Кирилл еще не закончил свою фразу. – Лучше слышать, как вы собачитесь.
– Собачитесь! – повторил последнее слово и усмехнулся Илья, но никто не обратил на него внимания.
– Да нет, это я так, со злости ляпнула. Действительно будет непрактично. Близкий к выходу огонь может привлечь волка, – услышав замечание, исправилась Дарина.
– Ах, все это женское. Туда-сюда. Машка тоже сначала говорила, потом думала. Дура! – медленно и мечтательно произнес Миша.
– Туда-сюда! – снова засмеялся Илья.
– Да, я-то знаю, что с бабой делать, а вы вчетвером Дарину не смогли нагнуть. То ли баба не такая, то ли мужик уже не тот. – Миша хохотнул, чувствуя свое превосходство.
– Давайте начинать, пока не забыли, – прекратил их болтовню Ваня.
– Радивактивных белок до хрена, как будто их бабахом зацепило, – начал Илья, щупая дозиметр сквозь карман своей лисьей шубы. В светлое время другие бы подумали, что он проверяет, не потерялось ли устройство, такое важное в эти дни.
– Да ладно, решили повторить? Тишина была всю неделю, я уверен. – Миша немного заволновался, путая пальцы в седой бороде. Не хотел признавать, что мог не услышать что-то или уснуть на карауле. На улице не доживали до пятидесяти, а Мише уже исполнилось сорок шесть или сорок семь.
– Бабахнуть не могли, – прошептала Дарина, чтобы Миша не услышал. – Может, они тестируют ядерный газ, но не думаю, что это направлено против нас. Когда я сбежала, они делили между собой кислород. Друг друга, наверное, затравить хотят. Или с Тамбовом у них раздел почвы, они еще при строительстве городов за нее убивали. Им не важно, сколько Воронежу достанется, лишь бы Тамбов обломался. – Дарина говорила очень осторожно, не двигаясь. Девушка даже открывала глаза, пытаясь во мраке уловить и остановить лишние движения. За три года на улице она все еще не приноровилась к новым реалиям.
– Не верите? – крикнул Миша, как только Дарина закончила свою речь. – Я хоть и старый, но взрыв услышать могу. – Миша не знал, что Дарина тоже сторожила всю неделю.
– Миш, верим. Я думаю, это газ, а может, они попали в радиоактивное логово. Белки вообще собираются стаями? Не помню, чтобы мы про них такое читали, – продолжил Ваня общую беседу. С закрытыми глазами он представил, как белки так же сидят и лежат в миниатюрной квартире и обсуждают прошедшие события.