Татьяна Филатова – ТРОМ (страница 3)

Он заплакал.

Дарет и Терек вышли во двор, чтобы отец и Ширин могли подготовить тело. Дарет думал о том, что предстояло пройти его сестре: тяжелое испытание, какое под силу не всем. Но их отцу нужна была помощь, а он с братом для этого не сгодился бы.

Терек, что и без того был на две головы ниже старшего брата, от боли внутри груди согнулся, словно старый, горбатый дед. Пустой его взгляд был устремлен под ноги, но он не видел земли. Его несколько месяцев нестриженые волосы свисали вниз, прикрывая глаза: красные и мокрые.

– Брат, – сказал он негромко, – за что они с нами так? Ведь мы всегда честно отдавали все, что полагается. Никогда не злословили ни их, ни эльфов, для которых якобы они все и забрали у нас.

– Маму убили не эльфы, – ответил Дарет, – ее убили люди. Я думаю, что эльфы даже не узнают о случившемся. И уж тем более до них не дойдет ни одной крупицы с нашего поля.

– Дарет, а я ведь хотел стать одним из них.

– И хорошо, что не станешь, – ответил старший брат.

– Это ведь из-за меня, – плакал Терек, – понимаешь, из-за меня! Они хотели убить меня, а убили ее!

– Если ты начнешь себя обвинять, – сказал Дарет, присев напротив брата и положив руки на его еще достаточно слабые, узкие плечи, – легче ты не сделаешь ни мне, ни отцу с сестрой, ни себе. И уж тем более такими мыслями ты не вернешь маму. Так что не стоит.

– Ее уже ничем не вернешь, – пробормотал сквозь слезы Терек.

Он снова зарыдал и отвернулся, пытаясь это скрыть. Дарет обнял его, и так они оба плакали, словно когда-то в детстве, когда кому-то из них бывало очень больно. Только сейчас было больнее. Намного больнее. Нутро каждого отчаянно желало вывернуться наизнанку, но у него ничего не выходило, и от этого сознание внутри братьев сперва сжималось до размеров сознания насекомого, а через секунду уже не могло вместиться в голове, увеличиваясь до объемов, казалось, всех миров сразу.

Дарет знал, что ответственности на нем лежит куда больше, чем на Тереке – он старший. Но и он не мог сдерживать слезы, да и не хотел. Так они, обнявшись, сидели на крыльце дома, поддерживая друг друга и изливая душу. Время тянулось мучительно долго. Вот уже прошло полуденное солнце, редкие облака сменились большими и пористыми, что накрывали тенью поле, хотя дождя и не предвиделось. Ветер слегка усилился, обдавая приятной прохладой и принося откуда-то запах только что скошенной травы, только братья ничего этого тогда не замечали. Как и не заметили того, что уже давно прошло время обеда: есть никому из них еще долго не захотелось бы. Город, на окраине которого стоял их дом, ничего не знал об их утрате. Он продолжал жить, словно человек, у которого всего лишь безболезненно выпал один волос, и который даже не заметил этого. То, что для целой семьи являлось страшным горем, для других потом станет лишь одной из новостей, которая прозвучит где-то на рынке наряду как с другими печальными известиями, так и с радостными новостями, будь то весть о чьем-то рождении или о веселой свадьбе. И каждая такая новость будет тут же забыта.

– Терек, нам нужно беречь Ширин, – сказал Дарет брату, – она еще совсем ребенок, ей всего двенадцать. Мы нужны ей, мы ее братья.

– Да, конечно, – наконец, немного успокоившись, покорно ответил Терек брату.

– А еще я должен сберечь тебя.

– Дарет, – ответил Терек, – я уже взрослый, я сам могу за себя постоять.

– Не можешь. Ты должен постоять за сестру, а я – за тебя. А все вместе мы должны позаботиться о нашем отце.

– Тот собиратель хотел убить меня, а не маму… – снова повторил он.

– Терек, посмотри на меня, – Дарет крепко сжал его плечи, – ему было все равно, кого убивать, тебе это ясно? Ты ни в чем не виноват. Мама спасла тебя, и самой большой благодарностью ей за это будет – забота о Ширин.

– Пора, – отец прервал их разговор. Он вышел из дома, подошел к Тереку и сказал: – Мы с твоим братом отвезем маму. Вы с Ширин поужинайте тем, что осталось от завтрака, который готовила мама… Затем ложитесь спать. Я думаю, что собиратели нескоро сюда явятся. Лошади у нас нет, поэтому мы пойдем пешком. Дарет, – отец посмотрел на старшего сына, – привези из амбара старую телегу. Вдвоем мы ее довезем. Нам необходимо успеть все сделать до заката. Но сперва, мальчики, зайдите в дом и попрощайтесь с мамой…

Неуверенно шагая, Терек первый вошел в дом. Он плакал, сидя около тела мамы, бережно закутанного в саван, который уже впитал в себя слезы Ширин. Терек шепотом просил у мамы прощения, говорил, что любит ее. Ширин тем временем тихо всхлипывала, сидя за столом на кухне, а Дарет с отцом молча стоял рядом с телом зная, что прощаться они будут немного позже и не здесь.

Дарет вывез небольшую телегу на двух колесах, отец аккуратно положил на нее тело жены. Рядом он положил связку дров и огромный молоток. Старший сын не стал спрашивать, зачем все это отцу, Терек с Ширин также наблюдали молча, стоя на крыльце, затем дочь передала отцу сверток с маминым хлебом в дорогу.

– Закрывайте дом, а когда стемнеет, то потушите все свечи и ложитесь спать в одной комнате. Мы вернемся утром, – отдал распоряжения отец.

– Только утром? Вы же можете успеть вернуться и до утра, – возмутилась Ширин, не желая надолго опускать отца и старшего брата.

– Ночью опасно идти, а мы без лошади, – ответил отец, – мы будем вынуждены провести эту ночь там, с мамой…

Когда Ширин с Тереком вошли в дом, и отец убедился, что тот закрыт изнутри, он и Дарет выдвинулись в путь. За их полем был большой зеленый холм, покрытый мягкой травой, перейдя который они увидели на горизонте скалы и пещеры. Дарет знал о них: в детстве он вместе с Тереком играл на этом холме и видел эти скалы, но подходить к ним мальчикам было строго запрещено. В одной из них покоились предки их матери, в другой – отца. Возможно, что и другие люди хоронили здесь своих близких: Дарет этого не знал наверняка, как не знал и того, часто ли вообще здесь кто-то бывает, ведь так близко он подходил к этим пещерам впервые в своей жизни.

Вся дорога заняла около двух часов. Солнце постепенно двигалось к своему закату, окрашивая зеленую траву под ногами в багровый оттенок. Такая же багровая зелень осталась на поле в том месте, где человек со шрамом лишил жизни матушку Дарета.

Все то время, пока они шли, они молчали: отец и сын молча везли телегу с грузом. Их дорогой груз… Дарет видел, как тяжело было отцу тащить телегу, однако душе его тогда было намного тяжелее, чем телу, ведь часть его души сейчас лежала за его спиной, замотанная в свой последний наряд. Дарет не знал, что сказать отцу, зато отец знал, что сказать своему старшему сыну. Знал, что, вот только не знал как.

Когда солнце еще немного освещало верхушки скал, они дошли к нужной им пещере. Дарет не мог понять, как его отец здесь ориентировался, но тот без сомнений указал именно на нужное им место, и лишь у пещеры они прервали молчание.

Вход в пещеру был привален огромным камнем, который даже Дарет – самый сильный и крепкий в семье, с трудом смог сдвинуть с места. Отец хотел ему помочь, но сын сказал, что справится сам, хотя он и не совсем был уверен, что ему одному это было под силу: Дарет просто хотел, чтобы отец отдохнул, потому что тот выглядел очень уставшим. В отличие от своих детей, он дал волю чувствам лишь единожды: тогда, стоя у окна, когда только занес тело жены в дом, и Дарет понимал, что отец изводил себя мыслями о потере.

Не сразу, но все же он смог сдвинуть камень. Воздух в пещере был сырой и затхлый, но на другое Дарет и не рассчитывал. Солнце стремительно садилось, однако в пещере было темно даже тогда, когда оно стояло в зените. Отец занес внутрь дрова, весьма быстро разжег костер немного дальше от входа, и Дарет наконец-то смог разглядеть каменную комнату изнутри: она была достаточно большой, а на земле лежало множество небольших камней. Сама пещера находилась внутри большой скалы, поэтому и пол, и стены ее были из камня. В дальней стене Дарет увидел высеченные отверстия, большинство из которых были плотно закрыты камнями, но одно пустовало…

– Это для мамы? – печально спросил Дарет.

– Да, – ответил отец, – пойдем, скоро наступит ночь.

Они вышли на улицу, подошли к замотанному в саван телу. Отец положил на него свои руки, склонился и прошептал: «Прости…» Они бережно отнесли тело в пещеру, положили в приготовленное для него место и заложили его камнями так плотно, чтобы никто не смог нарушить покой почившей. Все это было сделано тихо, без слов и без слез. Но каждый из двух мужчин рыдал внутри себя, словно малое дитя.

Отец попросил Дарета помочь ему заложить изнутри вход в пещеру теми разбросанными камнями, что были покрупнее, чтобы ночью к ним не смогли пробраться дикие звери. Сделав это, они сели у костра и достали хлеб, который ели без аппетита. Все это время рядом с отцом лежал тот самый большой молоток, который он взял из дома: Дарет все еще не мог понять, для чего. Тишину прерывал лишь треск бревен, которые, сгорая, извергали из себя яркие огоньки искр, отбрасывая на стены пещеры различные бесформенные тени – весьма мрачное зрелище, особенно для места, где лежат покойники.

Думать о чем-то другом у Дарета не получалось: он пытался осознать утрату, но все случившееся казалось ему необычным страшным сном, от которого он вскоре обязательно должен пробудиться. Он поднес руку к огню, надеясь, что жар ему не будет ощутим, но огонь укусил его ладонь, и Дарет перевел свой взгляд с костра на ярко освещенное лицо отца, находившееся напротив него. Впервые за этот день он смог разглядеть его глаза, наполненные отчаянием, болью и даже страхом.