Татьяна Дубинина – статус: занята (страница 4)

– Позволить что? – настаивала Лада, подходя ближе. Её карие глаза, обычно такие спокойные, теперь сверкали. – Тишины? Покоя? Внимания? Ты не стараешься для «нас», ты развлекаешь себя. И ты даже не видишь, что сегодня утром я снова вытащила нашу общую репутацию, пока ты отсыпался после «статистики»! Ты даже не спросил, как всё прошло.

– Да я знаю, что всё прошло отлично! Ты же всегда лучшая! – выкрикнул он, и в его голосе прорвалась та самая зависть, которую он так плохо скрывал. – Тебе всё мало, да? Моёго восхищения? Тебе нужно, чтобы весь мир лёг у твоих ног, включая твоего генерального директора, который на тебя смотрит, как…

Он запнулся, увидев, как резко изменилось её лицо. Он случайно, пьяной ухмылкой судьбы, попал в самую точку.

– Как? – прошептала Лада. – Договаривай.

– Да как на желанную женщину! – выпалил он. – И ты это видишь. И тебе это льстит. А я тебе, выходит, уже не нужен? Так, инвентарь устаревший?

В комнате повисла тяжёлая, звонкая тишина. Лада смотрела на него – на этого знакомого незнакомца с воспалёнными глазами и искажённым обидой лицом. Все иллюзии, все надежды «до лучших времён» с треском рассыпались в этом дешёвом номере отеля, пахнущем хлоркой от уборки и потерянными возможностями.

– Ты нужен мне, – сказала она тихо, скорее для себя, – как… старая рана. Которая всё чаще ноет, отвлекает и мешает жить.

Она развернулась, схватила сумку и вышла, хлопнув дверью так, что стекло в номере задребезжало. Она не плакала. В груди бушевал белый, холодный гнев, выжигающий всё начисто.

Она почти бежала по коридору, не видя ничего перед собой, и выскочила в холл, где царила прохладная, благопристойная атмосфера. Она едва не врезалась в чью-то высокую, подтянутую фигуру.

– Осторожнее.

Голос был низким, спокойным. Она подняла голову. Перед ней стоял Алексей Громов. Не в пиджаке, а в простых тёмных джинсах и светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. В его руках был планшет и ключ-карта. Он смотрел на неё внимательно, оценивающе, заметив её сжатые кулаки, раздувающиеся ноздри, блеск невыплаканных слёз гнева в глазах.

– Простите, – выдохнула Лада, отступая на шаг и пытаясь взять себя в руки. – Я… не смотрела куда бегу.

—Не беда, – ответил он. Его взгляд скользнул по её лицу, в его глазах не было любопытства, но было понимание. Точное, почти хирургическое. Он видел не просто расстроенную сотрудницу. Он видел эту сцену, эту боль. – Похоже, вы решили не тратить время на отдых и устроили себе ещё один стратегический мозговой штурм. Только… с повышенным эмоциональным фоном.

Его слова не были насмешкой. Это была констатация. И в этой констатации было странное облегчение.

– Что-то вроде того, – горько улыбнулась она, отводя взгляд. – Неудачный переговорный процесс.

– С самым сложным контрагентом, – тихо добавил он. И дал паузу, будто позволяя ей решить, продолжать ли этот разговор. Потом спросил, глядя куда-то мимо неё, в окно: – Вы сказали вчера, что хотели посмотреть город. Удалось?

– Нет, – вырвалось у неё. – Не удалось.

Он кивнул,как будто так и знал.

—У меня как раз образовалось окно. Я собирался проехаться к морю, от звонков подальше. Если вам, конечно, не претит идея прогулки с генеральным директором, – он произнёс это с лёгкой, почти неощутимой самоиронией.

Лада замерла. Это была опасная территория. После только что случившегося, в её уязвлённом состоянии… Но альтернатива – вернуться в номер к Валере или бродить одной, пережёвывая обиду, – была в тысячу раз хуже.

– Мне не претит идея прогулки, – сказала она честно. – Только… давайте без разговоров о работе.

Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

—Обещаю. Только море, солнце и крики чаек. Если они, конечно, не напомнят вам о квартальных отчётах.

Он сделал шаг в сторону выхода, жестом предлагая идти. Лада, с бешено колотящимся сердцем, но с неожиданно обретённым спокойствием в душе, сделала шаг навстречу. Она оставляла позади душный мирок своих разочарований. Впереди было море. И человек, который, кажется, не боялся ни её успехов, ни её поражений.

Глава 7

Они вышли из прохладной скорлупы отеля в ослепительное, горячее объятие сочинского дня. И с первой же секунды Алексей почувствовал нелепое, ликующее чувство, будто выиграл в ту самую рулетку, за которой пропадал её жених. Судьба, этот капризный дилер, неожиданно подкинула ему этот шанс – несколько часов вне игры, вне правил, вне своих же собственных запретов.

Он решил, сознательно и дерзко, надеть сегодня шоры. Забыть про кольцо на её пальце. Забыть про того мятого мужчину в номере. Сегодня она была просто Ладой. Женщиной, вышедшей из отеля с разгневанно блестящими глазами, которой нужен был глоток воздуха. И он давал ей этот воздух. Весь.

– Итак, – сказал он, когда они свернули с шумной улицы в тенистую аллею, ведущую к морю. – Тур «Не-для-всех-от-Громова». Главное правило – никаких слайдов, KPI и обсуждения логистики. Нарушитель платит штраф в виде мороженого.

Лада улыбнулась, и это была первая за сегодня настоящая, не дежурная улыбка. Она расслабила плечи.

– Принимается. Хотя мороженое звучит как поощрение, а не наказание.

– Для трудоголиков – это именно наказание, – парировал он, ведя её дальше. – Расслабиться, получить удовольствие от простой вещи – для нас самая сложная работа.

Он повёл её не по набережной, забитой туристами, а по старым, менее людным улочкам, где воздух был гуще от запаха магнолий и влажного камня. Он показывал ей неприметную арку, где в пятнадцать лет продал свою первую рыбу. Рассказывал, как вон в том маленьком скверике они с друзьями, такими же амбициозными и голодными пацанами, строили планы о своём деле, попивая дешёвое пиво («Мы тогда думали, миллион – это предел мечтаний. Наивные»).

Он говорил о себе так, как не говорил, кажется, ни с кем за последние десять лет. Не Громов-директор, а Лёха – парень из провинции, который всего добивался сам и где-то в глубине души до сих пор немного тому парню удивлялся. Лада слушала, задавала вопросы, смеялась над его юношескими провалами, и он ловил её восхищённый, живой взгляд и чувствовал, как что-то холодное и вечно сжатое у него внутри начинает медленно, болезненно оттаивать.

Они сидели на камнях у маленького, почти дикого пляжа вдали от основных тусовок. Море шумело, солнце играло в её каштановых волнах, распущенных теперь по ветру. И в этот момент он, нарушив своё же правило «ничего личного», спросил:

—А вы, Лада, о чём мечтаете? Когда остаётесь наедине с собой, без графиков и планов?

Она задумалась, глядя на горизонт. И он увидел, как её лицо, такое сосредоточенное и сильное днём, смягчилось, стало удивительно молодым и немного грустным.

—Вы сейчас рассмеётесь, – тихо сказала она.

—Попробую сдержаться, – пообещал он, но в его голосе не было и тени насмешки.

—Я мечтаю о семье, – выдохнула она, словно признаваясь в чём-то постыдном. – О большом, шумном доме. О детях.

Сердце у Алексея ёкнуло. Он ожидал услышать о новой должности, о расширении филиала, о профессиональных вершинах.

—Детях? – переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

—Да. Я хочу… минимум троих, – она обернулась к нему, и в её карих глазах горела такая чистая, такая беззащитная надежда, что у него перехватило дыхание. – Чтобы было шумно, чтобы они ссорились из-за игрушек, бегали по утрам в нашу кровать. Чтобы пахло пирогами и красками, а не кофе и принтером. Глупо, да?

«Не твоё», – жёстко напомнил он себе. Но было уже поздно. Картина возникла перед ним с мучительной, болезненной чёткостью.

Трое детей. Девочка с её карими глазами и серьёзным взглядом, которую он будет учить играть в шахматы. Пацан-сорванец, на которого она будет смотреть со строгой улыбкой, пытаясь призвать к порядку. И самый младший, карапуз, спящий у неё на руках, пока она, усталая и прекрасная, будет встречать его дома…

Это была идеальная картина. Та самая, которую он, сам того до конца не осознавая, искал все эти годы. Сильная, умная женщина, которая хочет не просто быть рядом с сильным мужчиной, а строить с ним это общее пространство жизни. И дети – продолжение этой силы, этого ума, этой воли.

И тут мысленный луч в этой идиллической картине высветил не его лицо. А другое. Равнодушное, с утренней отечностью. И эти воображаемые, прекрасные дети – её глаза, её черты – внезапно обрели в его воображении чужие, размытые генетические черты. Не его.

Боль, которая сдавила ему горло и сердце, была настолько острой и физической, что он на миг закрыл глаза. Это было хуже, чем любая деловая неудача. Это было понимание, что ты видишь перед собой самое дорогое сокровище, самую желанную карту своего будущего, но она уже заштампована чужим именем. И ты опоздал. Опоздал всего на какие-то жалкие пять месяцев, на один неверный выбор, сделанный ею в момент усталости.

– Это не глупо, – наконец выдавил он, открыв глаза. Его голос был немного хриплым. – Это… самая амбициозная и важная цель. Создать мир. Вырастить людей. Куда сложнее, чем вывести филиал в топ.

Он посмотрел на неё, и его взгляд был теперь другим – не начальника, не попутчика по экскурсии. В нём была бездна нежности, сожаления и той самой, запретной боли.

—Трое детей… Им очень повезет с матерью.

Он встал, отряхнул руки, давая ей и себе время прийти в себя.