Татьяна Донченко – А ты была хорошей девочкой? (страница 18)

— На этот раз он навсегда, папа. Спасибо, что рад за меня, — его голос был ровным, но сарказм в нем висел тяжелым грузом.

Отца это не задело. Он лишь фыркнул, продолжая скроллить ленту.

А мать промолчала, но ее взгляд, скользнувший по моим рукам, будто оценивающий дефектный товар, говорил больше слов.

Дима под столом нашел мою коленку, сжал ее крепко и не отпускал.

Атмосфера была отравлена тихими уколами то в Диму, то в меня, вечными напоминаниями о его прошлых провалах.

Речь шла о его неудачных вложениях и о том, что он объединился с издательством, но в этом контексте подразумевалось, что ему следовало не бизнес-партнёрство наладить с подругой Лизой, а, скажем так, интимную связь.

Обсуждали соседку, которая третью кошку пристроила, и тут же перекидывались на тему безответственности.

И я видела, как с каждым таким шипом Дима съеживается внутренне, но внешне становится только жестче, только напряженнее. Он был щитом, но щит этот трещал по швам.

И тогда, в тишине после очередной колкости о «неумении доводить дело до конца», я, сама не зная зачем, выпалила.

Может, от отчаяния. Может, чтобы переломить этот ледяной, ядовитый поток. Сказала просто, без предисловий, глядя в свою тарелку:

— Думаю, хватит уже держать это в себе. Причина, по которой мы пришли не простой визит вежливости. Мы с Димой хотели вам сообщить радостную новость. Вы скоро станете бабушкой и дедушкой.

Тишина стала абсолютной.

Даже отец оторвал взгляд от экрана.

Он уставился на Диму, потом на меня, и в его глазах не было ничего, кроме холодного любопытства.

Лидия Петровна замерла с поднесенным к губам бокалом. Ни радостного возгласа, ни улыбки, ни поздравлений. Только тяжелое, давящее молчание.

Первым заговорил отец.

Он отложил телефон, сложил руки на столе и произнес медленно, с нажимом, словно оглашая приговор:

— Интересно. Твой брат, как ты знаешь, теперь имеет официальный статус социально опасного элемента. Скоро сядет за решетку. Позор на всю фамилию. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — А ты, Дмитрий, прославился другим. Самый короткий брак за всю историю нашей семьи. Сутки — это даже не смешно. Это диагноз.

Лидия Петровна вздохнула, поставила бокал. Ее взгляд, лишенный всякой теплоты, упал на меня.

— Надеюсь, девочка, ты хотя бы понимаешь, — сказала она ледяным тоном, — какие гены может унаследовать твой ребенок. Безответственность, слабость характера, склонность к позорным поступкам. Это фамильное.

Дима вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на паркет. Он был белым, как полотно. Но голос, когда он заговорил, был низким и опасным, таким, каким я его никогда не слышала.

— Хватит, — прошипел он. — Вы оба. Ни слова больше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была буря из ярости, боли и стыда. Но не за нас. За них. За этот дом. За все, что они сказали.

— Мы уходим. Эля, одевайся.

Дима взять меня за руку, его пальцы сжимали мои с такой силой, будто пытались вытащить меня из пропасти.

Он был готов бежать. Бежать от этого дома, от этих взглядов, от яда, который сочился из каждого угла и отравлял даже воздух, которым мы дышали.

Но что-то во мне надломилось. Я выдернула руку из его ладони.

— Нет.

Его мать замерла. Дима смотрел на меня с неподдельным ужасом.

— Эля, не надо, прошу тебя…

Но я больше не чувствовала страха.

— Вы знаете, — начала я, и мой голос не дрогнул. Он прозвучал странно громко в этой гулкой, мертвой гостиной. — Я так надеялась. Глупая, наивная. Я надеялась, что новость о ребенке… о детях… что-то изменит. Сломает этот лед. Я думала, это может быть началом. Даже для вас.

Отец Димы презрительно фыркнул, но я не позволила ему вставить слово. Я смотрела прямо в его холодные, пустые глаза.

— На минуточку, это не один малыш. Их будет двое. Два прекрасных, желанных ребенка. Близнецы. И они будут расти в тепле. В заботе. В любви. Я отдам им все, что смогу. И самое главное, что я смогу им дать — это любовь. Ту самую, элементарную, простую вещь. Ту, которую вы не смогли дать своим собственным сыновьям.

Лидия Петровна ахнула, будто ее ударили по щеке. Дима попытался снова взять меня за локоть:

— Остановись… они того не стоят…

— Нет, Дим. Они должны это услышать. Вы, — мой взгляд перешел с одного окаменевшего лица на другое, — вы как родители так и не узнали, что такое счастье. Счастье родительства. Вы не видели, какими прекрасными мужчинами выросли ваши сыновья. Несмотря на ваши попытки их уничтожить, как личностей. Вы не испытываете ни капли гордости за то, чего они добились. Ни грамма радости от того, что они обрели. Любовь. Настоящую. Вы просто… не знаете, что такое настоящая семья. Для вас это — контроль, долг, видимость и счеты. Вы обрекли себя на одиночество в этих стенах еще тогда, когда решили, что чувства — это стыдно, а любовь — слабость.

Я сделала шаг назад, к Диме, чувствуя, как он замер позади, весь — внимание и напряжение.

— И знаете что? Оставайтесь такими. Оставайтесь со своей злобой, своими упреками и своим вечным, вечным недовольством. Оставайтесь несчастными. До конца. Потому что это ваш выбор. А я… — я взяла Диму за руку, и на этот раз уже я сжимала его ладонь, вкладывая в это прикосновение всю силу своих слов, — а я буду ему настоящей семьей. Я уже ею стала. Потому что я люблю его. Искренне. Безоговорочно. Просто за то, что он есть. Не за то, что он что-то мне должен, или оправдывает какие-то ожидания. Просто потому что он — он. И наших детей я буду любить точно так же.

Я посмотрела на его мать в последний раз. В ее глазах уже не было презрения. Там была шоковая пустота, будто кто-то вымел оттуда весь привычный хлам.

— Считайте, что знакомство состоялось. Больше оно не понадобится.

Я развернулась и пошла к выходу. Дима, ошеломленный, машинально последовал за мной. Я сама надела пальто, сама открыла тяжелую дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, смывая запах воска, старой мебели и тоски.

Мы молча сели в машину. Он завел двигатель, и только когда дом скрылся за поворотом, он съехал на обочину, выключил свет и рухнул на руль, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись.

Я боялась, что это рыдания, но когда он поднял голову, на щеках не было слез. Было лишь потрясение и какое-то дикое, неузнаваемое облегчение.

Он долго смотрел на меня в полумраке, подсвеченный лишь светом далекого фонаря.

— Спасибо, — прошептал он хрипло.

Он взял мою руку, прижал ладонь к своей щеке. Она была горячей.

— Ты моя семья. Моя настоящая, единственная семья. И наши дети… — его голос сорвался. Он не стал продолжать. Просто потянулся и прижал меня к себе, крепко-крепко, будто боялся, что я испарюсь. — Я люблю тебя. Больше жизни.

— А я — тебя.

— А теперь поехали к настоящей семье, — сказала я.

Дима кивнул, молча ввел адрес в навигатор и завел мотор.

Я позвонила маме на громкой, предупредила, что мы уже в пути.

— Коля! Коля, неси шампанское, наши детки в гости едут! Наши детки! — услышали мы ее возбужденный голос.

«Наши детки». Это про нас с Димой. С того самого дня, как он стал моим мужем, он автоматически стал для них сыном. Тем самым, которого у них никогда не было.

Дверь распахнулась, еще до того, как мы поднялись на крыльцо. На пороге стояли мама в своем фирменном фартуке, папа — с уже откупоренной бутылкой в руке и улыбкой до ушей.

— Заходите, заходите, замерзли ведь! — мама тут же обняла меня, пахнув домашним пирогом и духами, а потом тут же привлекла к себе Диму, крепко похлопав его по спине. — Сынок, проходи. Все для тебя накрыто.

Дима смущенно улыбнулся, позволил стащить с себя куртку. Его глаза бегали по уютной кухне, по стенам, увешанным семейными фото, где наша свадебная фото уже красовался среди остальных.

Здесь царил другой воздух — теплый, густой от запаха еды и безусловного принятия.

Мы сели за стол, ломящийся от угощений. Мама то и дело подкладывала Диме самое вкусное, а папа налил всем по бокалу.

— Ну, давайте за вас, детки! За ваше счастье! — торжественно произнес папа.

Я переглянулась с Димой. Он кивнул, и я взяла слово.

— Мам, пап… Я пока не пью. Мы к вам не просто так. У нас новость. Я беременна.

Наступила секунда тишины. Потом мама ахнула, резко вскочила.

— Что?.. Родная моя! Ну, наконец-то! Я знала, что у вас все получится! Мои вы хорошие! — И она, не помня себя, бросилась ко мне, обнимая и целуя в щеки, в лоб, в макушку. — Коля, ты слышишь? Мы будем бабушкой и дедушкой!

Папа встал чуть медленнее, его глаза заблестели влагой. Он подошел, крепко, по-мужски обнял Диму, потом меня.