Татьяна Добровольская – Сказкотерапия. Живые истории (страница 5)
Он осторожно поставил бокал на стол. Подошёл к большому зеркалу в прихожей. Долго смотрел на своё отражение. И не старался его «укрепить». Просто смотрел. И позволил себе подумать: «А что, если эти трещины — не дефект? Что, если это просто узор? Моя фактура?»
На следующий день на работе коллега грубо оборвал его на полуслове. Раньше он бы сжался внутри, заставил голос звучать ещё твёрже, проглотил обиду. Но в этот раз он почувствовал, как по его внутренней вазе проходит знакомая трещина. И вместо того чтобы её скрыть, он просто сказал, голосом без металла: «Мне было неприятно. Пожалуйста, не перебивай меня».
И мир не рухнул. Коллега извинился. Трещина не превратилась в разлом. Она просто была. И сквозь неё в тот вечер, когда он шёл домой, свет заката казался особенно тёплым.
Он не стал хрупким человеком. Он просто перестал стыдиться того, что он не монолит. Что он может проводить свет — и боль, и радость — не блокируя их, а пропуская сквозь себя, как тот хрустальный бокал. И преобразуя в нечто своё, особенное.
12. Сказка о Тане, которая всё время извинялась
О чувстве вины
Таня носила с собой невидимый рюкзак. Он был очень тяжёлым, потому что с детства она складывала в него записки с извинениями. «Извини, что заняла так много места», «Прости, что моё мнение отличается», «Сорри, что я такая». Каждое «извините», сказанное вслух, превращалось в бумажку и падало в рюкзак. С годами он оттягивал ей плечи, сгибал спину, заставлял смотреть в землю, а не в лица людей.
Она извинялась за погоду, за очередь в магазине, за то, что кто-то наступил ей на ногу. Мир воспринимался как хрупкое место, которое она вот-вот неловким движением разобьёт.
В её квартире все углы были обиты мягкой тканью, чтобы случайно не удариться. Но это не помогало — она всё равно чувствовала себя вечно виноватой колючкой в мягком мире.
Однажды, спускаясь по лестнице, Таня споткнулась. Рюкзак перевесил, и она упала. Застёжки лопнули, и сотни, тысячи бумажек с извинениями разлетелись по лестничной клетке, как белые птицы. Они застряли в перилах, прилипли к ступенькам, поплыли в воздухе.
Таня в ужасе стала их ловить, сгребать обратно. «Надо извиниться за беспорядок», — думала она, уже формируя в голове новую записку. Но бумажек было слишком много. Она села на ступеньку среди этого бумажного снегопада и заплакала.
В этот момент с нижнего этажа поднялась соседка-старушка. Она посмотрела на бумажки, на плачущую Таню, молча подняла одну. Прочитала: «Извините за мой смех, он слишком громкий».
Старушка фыркнула. Потом подняла другую: «Простите, что я дышу». Она рассмеялась по-настоящему, громко и раскатисто.
— Деточка, — сказала она, — да ты за целый мир извиняешься. Он что, тебе должен?
Она взяла Танину руку, разжала пальцы и вложила в ладонь не записку, а горсть конфетти из её же извинений.
— Выбрось. Или спали. Или сделай из этого папье-маше и слепи что-нибудь веселое. Но не носи на спине.
Старушка ушла. Таня осталась сидеть среди бумажек. Она взяла одну, другую, третью. «Извините за мои слёзы». «Простите, что я есть». Она начала их рвать. Медленно, потом быстрее. Не выбрасывать. Рвать. Превращать в клочки.
Потом она собрала всю эту белую массу в пакет, принесла домой, залила водой, сделала из неё мякоть. И слепила первую в жизни вещь, за которую не извинилась: маленькую, кривую, но весёлую птичку. Она поставила её на полку.
Рюкзак остался пустым. Плечи сначала болели от непривычной лёгкости. Она ловила себя на том, что губы сами складываются для нового «извините», но теперь у неё был выбор: сказать его или промолчать. Чаще она стала молчать. И мир не разбивался. Наоборот — он стал прочнее. Потому что если не извиняться за своё существование, то оказывается, что места хватает всем. И что можно занимать его, не спрашивая разрешения.
Послесловие к четвертой части
Принятие своих чувств — это не разрешение им управлять вами. Это признание, что они в доме живут, и у каждой комнаты есть своя дверь.
Женщина с чайником узнаёт, что гнев, которому дали посвистеть пять минут, не взрывает дом, а просто выпускает пар.
Человек с трещинами обнаруживает, что хрупкость — не противоположность силы, а иной способ пропускать через себя свет.
Таня с рюкзаком понимает, что извинения можно не носить на спине, а переработать во что-то новое, что не требует извинений.
Если вы сегодня чувствуете, что нужно «запереть комнату», «скрыть трещину» или «положить в рюкзак новую записку», попробуйте вместо этого:
Признать одну эмоцию без оценки («Да, я сейчас злюсь») и дать ей пять минут внимания, как горячему чайнику.
Найти одну свою «трещину» — уязвимость, слабость — и представить, как через неё мог бы проходить свет, а не боль.
Отследить одно автоматическое «извините» и заменить его на нейтральное «так получилось» или просто на молчание.
Потому что целостный человек — это не тот, у кого нет трещин. Это тот, кто знает свой узор и не стыдится того, что свет проходит сквозь него особенным образом.
Часть пятая: о пути к себе
13. Сказка о человеке, который перестал убегать
О встрече с собой настоящим
Он бежал. Не от волков или пожара, а от самого себя. Его жизнь была долгой дорогой, идущей в одну сторону — в сторону «успеха», «одобрения», «правильной жизни». Он бежал так долго, что забыл, куда и зачем. Ноги двигались сами, сердце стучало в такт шагам, дыхание было частым и поверхностным. Он бежал мимо людей, мимо возможностей, мимо собственных желаний, которые, как придорожные цветы, мелькали и исчезали в пыли.
Его спутниками были чувство долга (оно подгоняло сзади) и страх разочаровать (оно шло рядом и шептало на ухо). Он никогда не останавливался. Остановка казалась поражением.
Но однажды, на краю леса, где дорога раздваивалась, его ноги просто отказали. Не от усталости, а от мудрости тела, которая устала от глупости ума. Он упал на колени в пыль и не смог встать. Никаких сил не осталось даже на то, чтобы бояться.
Он сидел так долго, что пыль на дороге улеглась. Ветер стих. И в этой внезапной тишине он услышал шаги. Кто-то шёл ему навстречу по той же дороге. Из будущего. Он поднял голову.
Навстречу ему шёл Он Сам. Но не тот, что сейчас — измождённый, в пыли. А какой-то другой. Спокойный. С глазами, которые смотрят не вдаль, а по сторонам. В руках у того, идущего навстречу, не было ничего. Ни планов, ни сумок, ни карт. Он просто шёл.
— Ты куда? — хрипло спросил беглец у того, кто шёл навстречу.
— К тебе, — ответил Спокойный.
— Зачем?
— Потому что ты всё бежишь, а я устал ждать, когда ты вернёшься.
Это было странно. Ведь он бежал вперёд, а не назад. Как же этот «он» мог идти ему навстречу?
Спокойный сел рядом в пыль, не брезгуя.
— Ты всё время бежал от меня, — сказал он. — Думал, я где-то в конце. А я всё время был здесь. На этой дороге. Просто ты не оборачивался.
Беглец посмотрел на свои руки, в трещинах и мозолях. Потом на руки Спокойного. Они были такими же. Но расслабленными.
— Что мне делать? — спросил он, и это был первый честный вопрос за много лет.
— Перестать бежать, — сказал Спокойный. — Повернуться. И пойти со мной. Обратно. Туда, откуда ты начал. Только медленно. Замечая дорогу.
Это был разворот. Не на 180 градусов. А на 360. Полный круг, чтобы увидеть, что ты сам и есть и точка старта, и точка финиша.
Он встал. Не побежал. Просто встал. Повернулся. И пошёл. Рядом с собой.
Сначала было страшно идти назад. Казалось, что это отступление. Но с каждым шагом знакомые места выглядели иначе. Дерево, мимо которого он мчался, оказалось старым и мудрым. Ручей, который он перепрыгнул, пел тихую песню. А в заброшенной придорожной часовне он нашёл свой собственный детский рисунок на стене — солнце с улыбкой.
Он не вернулся в прошлое. Он вернулся к себе. К тому, кто всё это время шёл ему навстречу, пока он убегал.