Татьяна Дивергент (Свичкарь) – Звездное море (страница 8)
Гордо поднятая на лебединой шее маленькая голова, гладко зачесанные темные полосы крыльями падали на лоб… И точеные руки, поднятые вверх победительным жестом… когда она на сцене – никого больше не замечаешь. Она одна такая…
Их познакомили: директор театра мелким бисером рассыпался перед Павлом Ильичем – тот пообещал ему сделать в Оперном театре ремонт. И директор готов был звезды с неба снимать, не только с примой познакомить. Так вот, когда их представили друг другу, Катя отнеслась к Павлу Ильичу сдержанно ровно настолько, чтобы не замечалось презрение. Молодой мужчина, грузный, в мешковатом костюме, лицо, будто топором вырублено – не произвёл на неё никакого впечатления… Но главное – он был скучен, так скучен… говорить с ним не о чем…
Но скучный знакомый оказался незаменим. Это он достал все нужные лекарства для Катиной бабушки, когда её разбил инсульт. И устроил так, что консультировать старушку каждую неделю приезжал лучший невропатолог области.
Павла Ильича волновало всё – почему Катя в последнее время стала «бледненькая»? Не поехать ли ей в санаторий в Ялту, тем более, что начался бархатный сезон? Она согласна? Вот путёвка.
Это он, побывав у Волковых дома, прищурившись, осмотрел текущий потолок, и выглянул в окно с неопределенными словами: «М-да, райончик…». Месяца не прошло, как Катины мама и бабушка перебрались в просторную квартиру в центре города… А Катя…
Катя переехала к Павлу Ильичу – он увёз ее на черной «Волге». Заднее сидение машины было завалено таким количеством белых и красных роз, какого прима не получала даже после премьеры.
Говорят, с годами супруги становятся похожи. Насколько разными были Павел Ильич и Екатерина Сергеевна в молодые годы – и то сжились, срослись – и каждый приобрел некоторые черты друг друга.
Павла Ильича стала отличать благородная вальяжность, одевался он теперь с большим вкусом, вполне прилично разбирался в искусстве, и в Правительстве считали его отличным оратором.
Екатерина же Сергеевна чувствовала себя защищённой от житейских бурь. В ней появилась та уверенность в себе, которой ей прежде недоставало. В хореографическом училище, где она теперь преподавала, ни директор, ни коллеги – не только не смели повысить на неё голос, но разговаривали с нею почти подобострастно.
И – что не забывал отмечать Павел Ильич – именно супруга придала дому Володарских аристократическую ноту, и здесь не стыдно было принять любых, самых высоких гостей.
А теперь вот появится эта девка, и начнется война в отдельно взятом королевстве. Павел Ильич уже заснул, а Екатерина Сергеевна, все держала его за руку, будто ища поддержки, и если бы он проснулся, то почувствовал бы на плече её слезы.
Глава 4. Предсказание гадалки
Вешая пальто, Игорь спросил у домработницы Лены:
– Родители дома?
– Екатерина Сергеевна вернулась, отдыхает. А Павла Ильича еще нет.
Игорь знал, где мать. В «фонтанном зале». Это была самая светлая комната в доме – окно здесь занимало целую стену. И вообще всё тут было ярким, нарядным. Екатерина Сергеевна любила расписные глиняные горшки. Везла их из Испании, Греции, Мексики… Не горшки, а произведения искусства. В них жили растения – столько, что Игорь уже и не пытался запомнить их названия. А часть комнаты была просто отгорожена, и за бортиком, выложенным цветными камнями, росли карликовые деревца. В комнате этой всегда жили живые запахи – лесной земли, воды, цветов… Екатерина Сергеевна не любила растения, которые ничем не пахнут.
– Прости Господи, бумажные какие-то, – брезгливо говорила она.
И в зимнем саду у неё постоянно что-то цвело и благоухало. Тонко и сладко пах жасмин, волны аромата шли из угла, где одна за другой распускались лилии, свою ноту добавлял терпкий запах герани. А в центре комнаты стоял большой напольный фонтан, в виде старинного замка со светящимися окнами. Вода текла по рву, окружавшему замок, журча, сбегала по камням…
Игорь угадал – Екатерина Сергеевна лежала на диване, закрыв глаза. Игорь снова отметил: мама любую позу делает такой выразительной. Вот сейчас… Сухая голова откинута на серебристые диванные подушки. Глаза закрыты, тонкая рука бессильно свешивается и почти касается пола.
Ступни, на которые Игорь никогда не мог смотреть без боли, скрыты мягкими вязаными сапожками. Одета Екатерина Сергеевна как всегда просто – темно-синий свитерок, черные брючки… взглянешь издали – худенькая девочка лет тринадцати.
Игорь остановился в дверях, вглядываясь. Если лицо матери неподвижно – значит, задремала. И тогда он уйдет. Но если дрогнут сведённые к переносице брови, значит, она просто о чём-то думает с закрытыми глазами.
– Входи, – сказала мама, значит, почувствовала его присутствие, – Входи, посиди со мной…
У Екатерины Сергеевны болела голова, она приняла лекарство, но легче пока не становилось. Она не решилась поднять голову, и лишь немного приоткрыла веки.
Контуры Игоря сперва были размытыми, потом прояснились.
– Мама, – сказал Игорь.
Он стоял, облокотившись о притолоку, такой высокий, изящный. Екатерина Сергеевна снова прикрыла глаза. Ах, зачем, зачем он тогда бросил училище. Какой бы был принц… Но поздно, поздно… Великий Григорович сказал: «Балет – прекрасное, но очень жестокое искусство». Сколько слёз видела она на своём веку! Сколько ребят и девчонок отчисляют за годы учебы – за неуспеваемость, за форму… А Игорь ушел сам. Интересную причину выдумал: «В этой школе у меня не остается сил мечтать».
Это в искусстве-то нет сил на мечту! А мечтатель вне искусства – страшное дело.
– О чем ты хотела поговорить, мама? Может быть, потом…
Значит, заметил, что она плохо себя чувствует. Он всегда был к этому чуток. И какие страдающие становились у него глаза, как он переживал чужую боль! Как это он тогда сказал – «смычком по сердцу»? Но, может быть и лучше, поговорить с ним именно сейчас? Несмотря на все убеждения Павла Ильича, Екатерина Сергеевна отнюдь не смирилась с той оглушительной новостью, которую на днях преподнёс сын. Это же просто глупо, в конце концов… И она не верила, что для сына этот недолгий – а другим он и не мог быть – брак, станет простой тренировкой («Репетицией, чтобы тебе было понятнее» – говорил ей Павел Ильич) перед «настоящей» семейной жизнью… Так легко надломить душу на всю жизнь…
Екатерина Сергеевна, слава Богу, в жизни своей, можно сказать, не влюблялась.
Она происходила из старой аристократической семьи. Отец ее, офицер, погиб уже после Великой Отечественной войны – несчастный случай на учениях. Мама, красавица-полька, замуж больше не вышла. И дочь растить ей было трудно, как всем вдовам. Уже обветшавшие вещи по многу раз перешивались, а дежурной едою в доме был перловый суп. Катя старалась не вводить мать в лишние расходы – не то, что на мороженое – на трамвай не просила, бегала пешком. Пока жив был отец – мать не работала. А после устроилась билетёршей в единственный тогда в городе кинотеатр. Так что кино стало единственной доступной Кате роскошью. Тогда шли трофейные фильмы, и, глядя на западных актрис, она и верила, и не верила, что можно быть такой красивой, носить такие роскошные платья.
И когда мать предложила ей поступать в хореографическое училище, Катя согласилась с радостью. Отрывки из «Щелкунчика» и «Лебединого озера» она видела на экране. Учиться балету – значило открыть дверь в тот самый прекрасный мир. Катя поступила легко – ей многое досталось от матери: тонкая кость, пропорциональность, изящество движений.
Позже преподаватели и воспитатели не раз отмечали и ее разумность. Катя ни разу не заплакала, не просилась из общежития домой… Они не понимали, что это было выражением любви девочки к матери. Ведь вернёшься домой – и маме, бедной, снова хлопотать о ней – во что одеть, чем накормить… А в общаге – всё на казённый счет.
Но любовь Кати, которая осталось не у дел – мамы не было рядом – нашла себе другое приложение. Девочка страстно, самозабвенно полюбила балет, она занималась исступленно, и скоро была лучшею на курсе.
Единственный раз Катя была очарована мужчиной, артистом: тогда она уже работала в Театре оперы и балета. Приехала труппа из Москвы, и с одним из солистов Катя танцевала «Спящую красавицу». Сперва это было восхищение мастерством столичного танцовщика. Какой был бы ей партнер! Артистов такого уровня в местном театре не имелось. С Катей они понимали друг друга с полувзгляда. И она ощущала, что тоже произвела большое впечатление на москвича.
Но она тогда… испугалась. Почувствовала – влюбленность начинает занимать огромное место в ее душе – она уже не думает о балете, о своей роли, но только о нём. Вместе с радостью, она испытала отчётливо – гибельную опасность. Её не станет скоро, как актрисы. И тогда – унижение, зависимость…. Катя перестала вне сцены общаться со своим партнером. Не отвечала на его звонки. А через несколько дней москвичи уехали.
С нынешним мужем Екатерину Сергеевну связывало нечто вроде доброго приятельства… Но сейчас, вызвав из памяти то полузабытое короткое чувство, она вспоминала, прежде всего, боль, которую пережила, когда артист уехал. Появление в жизни Игоря этой девочки тоже не пройдет безболезненно – она-то знала своего сына.
– Я хотела спросить, – чуть слышно сказала Екатерина Сергеевна, – Ты уже говорил с Верой насчет… ну.. ты что-то ей обещал? Может, разумнее все-таки повременить, хотя бы… ну, хотя бы до третьего курса?…