Татьяна Дивергент (Свичкарь) – В объятиях призрака (страница 4)

Единственное, что радовало Камиллу и что казалось почему-то важным – это пение птицы. Канарейка без устали скакала с жердочки на жердочку, не стихая ни на минуту. Она то заливалась трелями, то просто щебетала. Камилла вслушивалась, словно ей пообещали свыше: вот-вот и она различит в этих звуках слова.

И то, что она услышит, будет бесконечно важным.

Каждый день, засыпая, Камилла надеялась, что утром она вспомнит чуть больше, туман начнет развеиваться и она наконец обретет свое место в мире.

В этот раз ей показалось, что сон перешел в явь, только это явь опять была нечеткой, смазанной, словно объектив забыли навести «на резкость». Во сне Камилла видела себя в комнате, где кроме нее было еще две девушки. Железные кровати с унылым застиранным бельем, столик, привинченный к стене, и окна под потолком – не дотянешься до них, не заглянешь, что там снаружи…

Но с этими девушками она дружила… Сейчас, наяву, Камилла не могла вспомнить их лиц, но одно из имен вспомнилось – Наташа. И при одном упоминании этого имени Камилла почувствовала нежную щемящую грусть. Наташа говорила, что Камилла – способная, талантливая, поэтому ее ценят и берегут. Тогда как самой ей осталось тут быть уже недолго.

…Это была больница, да, конечно, больница – потому что люди, которые заходили к ним, были одеты в белые халаты. Эти люди забирали с собой то одну девушку, то другую… В коридоре им встречались пациенты из других палат… И были комнаты, сияющие белизной и чистотой, какие-то опыты, какие-то лекарства – это можно было понять из разговоров вокруг.

Но эта больница была какая-то неправильная, потому что от лечения должно становиться лучше, а им порою делалось хуже. Камилла вспомнила, что один раз у нее поднялась температура. И в те дни, когда она бредила, она словно ушла из этой палаты, где их запирали на ключ, в другие места – далекие и чудесные. Вокруг были горы, цветущие луга, и дышать было так легко…

Наташа потом говорила Камилле, что она изменилась – стала тихой, целыми днями сидела и смотрела перед собой.

И Наташа уже решила, что это необратимо, что подругу «сломали».

А когда Камилла поднялась на ноги, она стала всё чаще подходить к окну. Там, на улице, была весна, потому что сюда, в их палату, доносился запах черемухи. И еще там пели птицы. Наверное, больница находилась где-то около леса, потому что соловьи заливались ночи напролет. Это был настоящий «соловьиный гром». Девушки давно уже спали, а Камилла стояла и слушала.

В птичьем пении различала она иные голоса – небывалой красоты, неземные. Хотелось слушать и слушать их, это было словно прикосновение к вечности.

Когда Камиллу вызвали, чтобы в очередной раз сделать какие-то уколы, она спросила:

– Теперь я буду слышать это всегда?

– Что «это»?

И она рассказала об этих напевных прекрасных голосах, которые рассказывали ей о том, что непременно будет. Иногда они звучали печально и это было словно горьковатый запах полыни. А порой у Камиллы слезы выступали на глазах, потому что нарисованная картина оказывалась слишком прекрасной. Девушка знала, что если она когда-нибудь ответит этим голосам, то с ними заговорит не ее язык, а ее душа.

…Ее очень внимательно слушали, а потом поднялась какая-то суета. Теперь Камиллу отпускали в палату только на ночь. Ей предлагали какие-то тесты, она должна была отвечать на вопросы, на нее надевали нечто вроде шлема, к которому были подсоединены провода…

Но май закончился, а с ним закончились и соловьиные песни, и больше Камилла ничего не слышала.

А потом ее повезли куда-то, в большой богатый дом. Камилла вспомнила, что ее оставили сидеть в комнате одну, с повязкой на глазах, и велели слушать.

Примерно через четверть часа кто-то вошел в комнату. Камилла сидела в той же позе, лицо ее было строгим и печальным.

– Что ты слышала? – спросили ее.

– Крик ворона, – ответила она. – Тут каркал ворон. Он прилетел с той стороны…

– С какой?

– Оттуда, – пояснила Камилла, как будто всем всё должно быть понятно. – И он не хочет улетать один… Он заберет с собой…

– Молчи! – прикрикнули на нее, и в этом голосе был суеверный страх.

Повязка с глаз была снята. Камилла сидела в пустой комнате. Только на окне стояла клетка, в которой с жердочки на жердочку перепрыгивали две безобидные синицы.

Камилла поняла, что она принесла какое-то дурное известие, потому что о ней на некоторое время забыли.

Она встала и пошла. Открыла дверь, спустилась по лестнице, потом толкнула еще одну дверь и вышла на улицу. Прищурилась от солнца, от которого уже успела отвыкнуть в своем заточении… Наверное, все думали: ну куда она уйдет в больничной рубашке и тапочках?

Но ее это не остановило.

Всё это Камилла вспомнила сегодня. А завтра ей припомнится еще что-нибудь.

*

Дмитрий знал, что, как только он состарится, ему придется взяться за другие партии. Настоящего артиста, певца, это бы не смутило. Он открыл бы для себя новые возможности, выступая в иных ролях.

Но Дмитрию становилось страшно. Он был творческой экзальтированной натурой, и любая мысль о приближении к концу, к краю пугала его до холодного пота.

В театре уже и так сравнивали его с Дорианом Греем и спрашивали, как ему удается так долго сохранять молодость? Он же и в этом вопросе слышал подвох. «Так долго» – ассоциировалось для него с задержавшимся допоздна летом, после которого неизбежно задуют холодные ветра и зима возьмет верх над всем живым… по крайней мере до весны.

Ходили слухи, что Дмитрий почти все деньги, что зарабатывает, вкладывает в себя: в лечебные процедуры, в косметологов, в отдых на хороших курортах… Не зря он был холостяком – и волен был распоряжаться деньгами. Его товарищи по труппе жили обычной жизнью: кому-то нужно было делать ремонт или заплатить за обучение ребенка, рассчитаться по кредиту за машину.

Дмитрия же подобные «мелочи» не волновали. Он выходил на сцену «прекрасный как ангел небесный», и многочисленные поклонницы млели, глядя на своего кумира, и слушая его – действительно сильный и свежий – голос…

Лишь один раз, когда праздновали день рождения коллеги и Дмитрий выпил непривычно много, он проговорился хорошенькой соседке по столу, что надеется сохранить красивую внешность «до самого конца», так как пользуется «безумно дорогими» средствами, еще не опробованными массово, а находящимися так сказать… в стадии разработки.

– Но об этом ни слова, – гнусавым пьяным голосом сказал он, и поднял палец вверх, закрепляя приказ. – Потому что это всё… не вполне… за-конно…

*

Дмитрий вышел на этих людей случайно. Он переживал тогда один из самых тяжелых периодов своей жизни. Что-то необъяснимое происходило с голосом: артист не мог отыграть спектакль, примерно на середине голос срывался, хоть плачь. Тогда его имя начало исчезать с афиш, всё чаще в спектаклях Дмитрия заменяли другие певцы…

Ему настоятельно советовали уйти в отпуск, отдохнуть, а может быть, полечиться. За этими советами читалось: если проблема не будет решена, голос не восстановится, придется подумать о другой профессии, может быть, о преподавании.

Тогда ему и позвонили, и предложили попробовать на себе «новейшую разработку».

– Вы хотите, чтобы я служил для вас кем-то вроде подопытной крысы? – с горечью спросил он.

– Ну что вы, Дмитрий Васильевич, вы заслуживаете всяческого уважения… Поэтому мы и хотели предложить вам… Мы можем дать практически стопроцентные гарантии…

И он согласился, потому что ему было нечего терять. Как творческие люди, Дмитрий был мнительным и чутко прислушивался к себе, преувеличивая мельчайшие проблемы со здоровьем.

Но тут он действительно стал чувствовать себя лучше. По утрам он просыпался с ясной головой, силы не иссякали до позднего вечера. Дмитрий сам не верил себе, глядя в зеркало: теперь он выглядел значительно моложе своих лет. И самое главное, вернулся голос, наполнился молодой силой. Теперь место Дмитрия в театре было неоспоримо.

Другие артисты пытались выведать секрет – как Дмитрию удалось повернуть время вспять? Он мог бы рассказать о дорогих препаратах, но его благодетели предупредили его:

– Пока в ходу только экспериментальные партии. Вы же не хотите, чтобы всё разобрали и вам больше ничего не досталось?

Дмитрий испуганно прижал палец к губам. Он понимал, что становится полностью зависим, что зависимость эта нехорошая, сродни нар-котической, но он ничего не мог поделать.

…Нынче, возвращаясь из театра и идя по бульвару, на балконе одного из домов он увидел девушку.

Молоденькую темноволосую девушку, облокотившуюся о перила. Ничего не было бы необычного в ней, если бы незнакомка не переговаривалась с птицами. Здесь, на тихом зеленом бульваре, всегда можно было встретить пичуг. Кто-то держался вблизи скамеек, надеясь выпросить у людей угощение: кусочек булки, печенье или семечки. А кто-то заливался трелями в ветвях сирени. И девушка удивительно точно и мелодично повторяла голосом эти песни, словно была с птицами «одной крови».

Дмитрий невольно замедлил шаги, а потом и вовсе остановился. И когда девушка смолкла, он картинно зааплодировал, подняв руки.

– Браво! Это было замечательно… Как вам это удалось?..

Дмитрия нередко узнавали на улицах, просили автограф, но незнакомка смотрела на него с тревогой.

– У вас чудесный голос, – продолжал артист. – Вы поете? Вы учились где-то?