Татьяна Демакова – Муза (страница 2)
Спускаясь по ступенькам вниз, она словно отрывала листки календаря, календаря своей прошлой жизни.
Вот свадьба Иннокентия и Ольги. Рядом с невестой совсем юная, с горящими глазами свидетельница – Ангелина. Ведь именно Геля начала называть свою старшую подругу Лелей. А потом Ольга стала Лелей для всех.
А вот просторный стол на дачной террасе. Кипит самовар. Леля в цветастом сарафане, Кеша в светлом полотняном костюме и двое сыновей-погодков, смуглые, как негритята, от летнего солнца. Они отчаянно спорят, кто сядет на колени к тебе Геле. Она такая хорошенькая, в желтом платьице и с венком из ромашек на черных кудрявых волосах.
А вот четырехлетняя Лерочка, внучка Кеши и Лели, дочь одного из дачных негритят, нажимает розовым пальчиком на клавишу.
– До-о-о! – бархатным меццо-сопрано тянет тетя Геля.
– Ре-е! – спешит дальше детский голосок.
– Тварь бесстыжая! Ноги твоей здесь не должно быть. Запомни – никогда!
Зычно захлопнулась парадная дверь.
Несколько недель подряд университетский оркестр жил разговорами об отношениях дирижера и пианистки. Кто-то удивлялся, кто-то ехидничал, кто-то азартно наблюдал.
Ангелине пришлось уйти.
– Меня не волновали пересуды. Музыки не получалось. Скрипки, ударные, клавишные отвлекались от своих партий, пытаясь вникнуть в чужую мелодию, сотканную из взглядов и жестов.
Но ведь ничего не было, не было! По крайней мере в тот момент, когда должна была рождаться Музыка!
– Вы любили друг друга? – осторожно поинтересовалась Музочка как-то один раз, в свой неустойчивый период проживания перехода из девчушки в девушку.
– Какую глупость ты можешь предположить! – совершенно искренне возмутилась Ангелина Андреевна. – Огонь любви обжигает души великих личностей. И тогда рождается музыка, живописные полотна, литература. Уж никак не дети!
От таких слов у Музочки больно сжималось сердце. Но она мужественно молчала, пытаясь проглотить слезы обиды.
Матушка, ничего не замечая, продолжала.
– Я просто почувствовала, что в этом мире должна появиться ты. Выбрала породистого, заметь, порядочного и светлого мужчину, увлеченного не копеечной мишурой, а служением искусству. Иннокентий – великолепный дирижер! Как он умел чувствовать душу создателя музыки. Да…
Было-то у меня с ним всего две встречи. Одна – основная. А вторая, как контрольный выстрел.
Музочка после такого мамашиного откровения проплакала всю ночь, силясь понять, как в одном человеке одновременно могут уживаться и романтизм, и цинизм, и еще много-много всего.
"Две встречи. И одна свеча. Объятья наспех. Сгоряча. Заря испуганно метнулась. Упала нелюбви Звезда. И в этот миг моя душа проснулась.
Я! Я в этот грустный мир пришла…"
Давно Муза уничтожила личные дневники подросткового возраста, а это, выстраданное в ночных слезах стихотворение, врезалось в память, как буквы перочинным ножом на доверчивой, крашеной в зелень скамейке.
А что же с музыкой? Как относилась к ней незаконная дочь неистовой пианистки?
Ответить однозначно невозможно. Так трудно сказать – любит ли человек воздух? Он просто дышит. Сердится, когда воздух едкий, тяжелый, отравленный. Радуется, когда наполнен благоуханием лесных трав или соленой морской влагой.
Живет и дышит.
Так и у Музы с музыкой.
С той поры, как она стала осознавать себя в этом мире, усвоила – без музыки жизни не может быть. Мама сидела за инструментом от зари до зари. В короткие передышки успевалось все, на что у других уходила жизнь – стирка, жарка котлет, чистка ковров.
Еще музыкальное медитирование Ангелины прерывали девочки и мальчики, которые приносили что-то в конвертах, пытаясь поменять цветные бумажки на мамины звуки.
Музочка дышала атмосферой, сотканной из гамм, аккордов, арпеджио.
Так и росла.
Закончив музыкальную школу, Муза свободно владела инструментом. Но не было у нее мамашиной истовости и азарта, опьянения и почти потери пульса от сонат и дивертисментов.
Именно поэтому поступать в музыкальное училище, консерваторию она отказалась. Дышать музыкой – одно дело и совсем другое – служить ей. Для этого особое пламя должно трепетать в душе.
Муза выбрала университет, отделение необыкновенно певучего, нежного и трагического итальянского языка.
– Вот и будешь всегда счастливой! – восклицала мать, как цыганка, сверкая глазами. – Сможешь переводить строки великих, а значит, жить рядом с их вдохновенными душами.
Сама Ангелина Андреевна до последнего вздоха хранила верность ее Величеству Музыке. Долгие годы она преподавала в музыкальном училище.
С упоением повествовала о жизни композиторов. Ее версии творчества великих были переполнены неожиданными подробностями. О каждом она говорила, как о своем близко-знакомом человеке. Голос ее дрожал, глаза влажно блестели.
– Умер… – особо отзывчивые студентки переживали утрату, так же искренне, как преподавательница.
– Нет! – Ангелина спешила к инструменту.
Какие затейливые, искрометные попурри рождались под сухонькими проворными пальцами. Ни разу за все годы не повторились Бетховениада или Моцартиада.
– Браво, брависсимо! – восхищенные студенты собирались из соседних аудиторий возле открытых дверей класса Лозовской.
Семнадцатого октября, блестяще исполнив "Полонез-фантазию" обожаемого Шопена, Ангелина Андреевна легла спать и не проснулась.
Унеслась восприимчивая душа за светом кумира.
Горькое и, может быть, не случайное совпадение. Именно в этот осенний день много лет назад в Париже остановилось сердце варшавянина, истерзанного разрывом с любимой женщиной и любимой родиной. Ему не было и сорока. "Полонез-фантазия" – одно из последних творений самобытного романтика с печальными глазами.
После похорон матери Муза убрала на антресоли все нотные сборники и закрыла на ключ крышку рояля. Тогда ей казалось, что навсегда!
В ту пору ей исполнилось двадцать пять лет.
Давно уже на полках пылились университетские учебники и словари. А из души понемногу выветривалась ностальгия по первым дням работы в издательстве Санта Лючия. Там горстка фанатов занималась переводами неизвестных поэтов Италии. Но подобная литература оказалась невостребованной. Не желали люди слушать голоса великих душ.
Пришло время, когда одно за другим стали закрываться книжные издательства.
Так уж устроен белый свет. Если несчастья, то обрушиваются они разом.
Буквально через несколько дней после похорон матери, Муза осталась без работы, а значит, и без средств к существованию.
Непрактичная пианистка Лозовская никогда не думала о завтрашнем дне.
"Будет день и будет музыка…"
И теперь без мамы, и музыки с новым днем Муза просыпалась с сердечной болью.
Хмурая осень, стучавшая в окна зябкими дождями, усиливала чувство сиротства и безысходной тоски.
…Он появился в квартире в первое воскресенье ноября. Ввалился огромный, шумный, загорелый с букетом каких-то непонятных экзотических цветов.
– Хэппи бефдэй! – пропел чистым баритоном.
Осекся, увидев бледное, осунувшееся лицо Музы.
– Ангелина Андреевна умерла, – на глазах Музы появились слезы.
– Как же так? – большое мужское тело обмякло. – А я прямо из аэропорта. – Вот, – он виновато посмотрел на причудливый букет, – итальянец собирал в своем саду. Он так и не понял для кого. Ни для жены, ни для мамы. Для любимого педагога…
– А вы что телефон отключили? – растерянный взгляд остановился на старомодном аппарате возле зеркала в прихожей.
– Пришлось, – вздохнула Муза.
Он содрогнулся, представив сколько раз сегодня пришлось этой зареванной пичуге объяснять по телефону, что празднование юбилея не состоится.
– Простите, – он топтался на пороге. – Может быть, вам нужна какая-нибудь помощь?
– Нужна, – вяло и безразлично согласилась Муза.
– Когда соберетесь с силами, будьте добры, позвоните мне, – мужчина достал из внутреннего кармана черного плаща золотистую картонку.
"Илья Александрович Нестеров