Татьяна Демакова – Муза (страница 1)
Татьяна Демакова
Муза
Как я люблю эти минуты!
Еще чуть-чуть, еще немного, и вот оно сладкое мгновение, долгожданное начало встречи.
Каблучки спешат, ветер путает волосы, стремительный взгляд выхватывает в зеркальных витринах сияющее отражение счастливого силуэта.
"Здравствуй, здравствуй, мой хороший!" – Муза проговаривает про себя ласковую фразу, вкусно переворачивая ее, как прозрачную карамельку на языке.
– Ну привет, красавица! – навстречу вскинутому разгоряченному лицу насмешливый взгляд светлых навыкате глаз под тонко-выщипанными бровями.
– Вы мне? – Муза оглянулась.
Может быть, за ее спиной есть та, к кому обратилась громкоголосая кудрявая блондинка в ярко-красном пиджаке и такого же тона алых туфлях с большими квадратными каблуками.
– Тебе, тебе, – женщина прищурилась, поднялась со скамейки, бесцеремонно оглядела Музу с головы до ног.
Ухмыльнулась.
– Бежала, да? Торопилась на свиданку с полюбовником? А нет его! Тю-тю. Есть я, его законная супруга.
– С Пашей? – Муза побледнела, – случилось что-нибудь? – голос дрогнул. Руки задрожали.
– С Пашей? Ой, уморила! Да ничего с ним не случилось. Сидит дома, футбол по телевизору смотрит.
– Понятно, – тихо произнесла Муза, еще ничего не почувствовав и не поняв, – тогда я пошла.
Повернулась, плечи поникли под складками светлого плащика. И спина, только что ровненькая, развернутая, как у балерины в полете, вдруг стала сутулой и хлипкой.
– Ну уж нет, милка с глазками, – игриво и нахально заявила блондинка. – Раз уж встретились, то и поговорим.
– О чем? – темные брови сдвинулись к переносице, обозначив усталые морщинки на лбу.
– У нас есть тема! – похоже блондинка упивалась ситуацией. – И поговорим мы о моем муже, Павле Александровиче Соколове.
– Зачем? – устало пожала плечами Муза.
– Ты влюбилась в него, да? – блондинка вытащила из кармана пачку сигарет, не спеша закурила, выпустив кудрявое облако дыма.
– А что, не мудрено. Он мужик видный. Обстиранный, обглаженный, витаминами напичканный, – она села на скамейку, закинув ногу на ногу. Черные колготки растянулись на полных круглых коленях, став почти бесцветными.
– Вы что с ним думали? Думали, что я по пояс деревянная, и ничегошеньки не замечаю. Не учли вы, что я Пашку, как облупленного, знаю. Вот и заметила. Вдруг стал домой фрукты, конфеты приносить. Хмм… Ясное дело – краля на стороне появилась. К ней с пустыми руками не пойдешь! А раз в магазин зашел, нужно и домой купить что-нибудь. Хозяйственный! – ехидно хохотнула блондинка.
– Только, милка моя, тебе одно яблоко, а в дом килограмм, тебе занюханную шоколадку, а мне коробку самых лучших конфет. Жена – она и есть жена, и все лучшее в семью. В доме все мозолями, совместными мозолями нажито. И никогда он не оставит свои, наши стены.
– Подумаешь, – она шумно затянулась и также шумно выпустила выдохнула сигаретный дым, – в койке стал отодвигаться. Ничего, переживем! Пройдет месяц, другой, и как миленький обнимет и благодарно поцелует. Я же ему роднее родной! А ты, ты – случайная, залетная птица.
– Зачем, зачем вы все мне это говорите? – золотистые глаза Музы потемнели, влажно заблестели.
– А затем, чтобы ты зря время не теряла. И отпусти мужика, поняла? – квадратный каблук яростно вкручивал окурок в землю.
– А я никого и не держу.
– Запомни, тебя замуж никто никогда не возьмет. Какая из тебя жена? С тобой лишь возможны постельные утехи, да и то ненадолго.
Вертихвостки, – блондинка плюнула себе под ноги, – отравляете жизнь нам, честным женщинам. Жаль, материться мне не позволяет воспитание, а то бы сказала цветисто тебе, кто ты есть на самом деле. Да и мужики так считают!
…Слушать дальше?
Муза не выдержала.
– А мне мое воспитание все позволяет, – голос истерично задрожал. – Ты, ты – курица старая, тля болотная, короста, – выкрикнула и побежала прочь от размалеванной, нагло ухмыляющейся женщины. От скамейки, на которой в уголке, по-детски криво нацарапано "Я люблю тебя, Муза!"
Ветер шумно и нахально гнался за растрепанной бегуньей.
Она задыхалась, прибавляла шаг и боялась, безумно боялась оглянуться и вновь увидеть беспощадные светлые глаза.
– Стой, стой! С ума что-ли съехала, на красный свет несешься? – крепкие форменные объятия резко остановили запыхавшуюся женщину.
– Как все гадко! Все противно! – всхлипнула громко Муза и оттолкнула человека в шинели. Потом резко развернулась и побрела в другую сторону от шумной магистрали. Брела, еле передвигая ноги.
Зачем я ее слушала? Зачем позволила говорить о себе. О Паше?
Почему не сказала ей, что он меня, меня любит, а не ее, самодовольную наседку. Надо, надо было ей сказать, как он умолял ее разрешить остаться на ночь, остаться навсегда… А я, глупая шептала: "Нет, нет, тебя дома ждут. Будут волноваться, ты ведь не предупредил…"
Дрожала на пороге в тоненьком халате, а потом ревела и обнимала подушку, где был рассыпан запах его русых волос.
Жалела. Ох, как жалела его. "Милый, тебе сейчас так трудно, ты летишь сейчас между двух планет!"
И жалела ее, незнакомую женщину, законную жену. "Ты останешься у меня, и будет несчастна она… А я этого не хочу!"
– А меня, меня никто не пожалел! – внутренние рыдания вырвались наружу громким стоном, и слезы потекли размазывая густую водостойкую тушь для ресниц.
– Мама?-
И Муза словно совсем рядом услышала бесстрастный голос матушки.
– Я тебя всегда предупреждала. Люди несовершенны. И в общей массе – серы и скучны. Много и близко общаться с такими все равно, что купаться в болоте.
Матушка…
Ангелина Андреевна Лозовская.
Миниатюрная брюнетка с бледным лицом и глазами янтарного цвета. Известная в профессиональных кругах пианистка, поражающая диапазоном исполнительского мастерства. Крохотные ручки легкими бабочками порхали над клавишами, вызывая образ нервного капризного Шопена. И эти же хрупкие пальцы страстно и яростно будили клавиши, возвращая из прошлого порывистую душу Рахманинова.
Лозовская активно отказывалась от сольных концертов. Все музыкальные конкурсы иначе как "ярмарками тщеславия" не величала.
– Я не произведения какие-то исполняю, а общаюсь с душами гениальных людей. И как можно оценивать в баллах наш интимный разговор?
Среди обычных людей – соседей, сослуживцев, других попутчиков в буднях житейских, ярких личностей Ангелина не находила. Поэтому особо ни с кем не общалась.
– Зачем они мне? Зачем я им?
В сорок лет Ангелина, словно спохватившись, родила ребенка от мужа подруги.
Для окружающих так и осталось загадкой, как подобное могло случиться.
Степенный, мрачноватый дирижер университетского оркестра ответил на страстный призыв чудаковатой пианистки Лозовской.
– Я пришла к Леле и объявила с порога, что буду рожать от Иннокентия.
Леля, пятидесятилетняя пышногрудая виолончелистка, раскатисто захохотала.
– Попробуй! Только скажу тебе по секрету, Кеша, как перешагнул за полтинник, с дамами общаться разучился. И уж тебе, Геля, ты не обижайся, вряд ли удастся его разжечь. Ты ведь не любишь мужиков…
– Не люблю, – искренне согласилась Ангелина и вздохнула.
– Рожать от Кеши, ну и посмешила! – Леля опять загоготала, как большая гусыня, переваливаясь с ноги на ногу.
– Вот уж и не знаю, огорчу тебя или нет, но только ты, Лелечка, напрасно смеешься! – Ангелина достала из лакированного портфельчика стопку исписанных листков.
– На посмотри.
– Хм, анализ мочи, анализ крови. А это что? "Карта беременной"? – беспечное лицо исказилось.
– Ах ты, дрянь! Проститутка! В наш дом вползла, как змея. Я ее кормила, привечала, а она к моему мужу в постель залезла, – виолончелистка двинулась на Ангелину угрожающим бюстом.
Дюймовочка-пианистка, обычно бесстрашная, сейчас не на шутку испугалась, и, опасаясь за жизнь того, кто тихонько переворачивался внутри, ретировалась в сторону двери.