Татьяна Демакова – Мальчик с собакой (страница 1)
Татьяна Демакова
Мальчик с собакой
Через неделю мой день рождения. Мне исполнится десять лет. Отец считает, что десятилетие – это определенный рубеж в жизни человека.
– Представляешь, проснешься утром и скажешь: «Вот и разменял второй десяток!», а потом задумаешься, как дальше жить!
Честно говоря, я не совсем понимаю его философию. Расту и расту, как другие. Может быть, и меняюсь. Но для меня это совсем незаметно.
А вот наша классная руководительница, Эльвира Григорьевна, считает, что именно за последний год я стал совершенно другим. Замкнутым, неразговорчивым, не улыбчивым. Именно так она и сказала моему отцу, задержав его после очередного родительского собрания.
– Надеюсь, вы понимаете, почему? – понизив голос, произнесла учительница, многозначительно скосив глаза в мою сторону.
Я сделал вид, что ничего не слышу, так как очень увлечен разглядыванием пейзажа за окном. Пусть не шепчется, а говорит нормально.
– Почему? Ума не приложу, – отец нервно затеребил свою рыжую бородку.
–Ребенок растет в неполной семье, – прошептала Эльвира, косясь в мою сторону.
– И что прикажете делать? – вздохнул отец.
По его голосу я понял, что ему очень не нравится тема разговора.
– Что?! Попытаться заполнить эмоциональную брешь.
– Каким образом, может быть, подскажете? – отец явно нервничал. И я начал переживать за него, лихорадочно соображая, как нам побыстрее выбраться из школьных стен. И вдруг услышал то, что даже не поверил своим ушам.
– Заведите зверюшку, только милую, славную, чтобы даже намека не было на агрессию. Поверьте мне, педагогу со стажем, присутствие животного в доме отогревает сердца, – всю эту тираду Эльвира произнесла таким ласковым, домашним голосом, что я забыл о том, что делаю вид, дескать, ничего не слушаю и не слышу, и посмотрел с восхищением на учительницу. Вот так, молодец, вот так, умница, Эльвира!
– Папа, – я крепко сжал руку отца, – конечно, давай заведем зверюшку. А еще лучше, если – несколько. А то.. я ведь замкнутым стал, не улыбаюсь, – вздохнул я, как можно печальнее.
– Тимофей, никогда не встревай, когда разговаривают взрослые, – резко оборвал меня отец.
Но я чувствовал, что он совсем не сердится, а говорит строгим голосом ради воспитательного момента.
Как только я пришел домой, я сразу открыл толковый словарь, чтобы уточнить значение слова «брешь». Как я и предполагал, по-простому «брешь» – это дырка. Интересно получается, Эльвира считает, что в моей жизни есть дыра и залатать ее можно при помощи какой-нибудь живности. Странные люди взрослые!
До семи лет я жил вместе с бабушкой и отцом. Когда я был совсем мелким, то ошибочно считал, что бабушка – эта наша общая с отцом мать. Я и называл ее мамой. Пока однажды наша соседка по лестничной площадке, всегда красная, словно она умывается томатным соком, тетя Люся, на замечание моей бабушки не сквернословить возле детской площадки, не выкрикнула.
– Ты, старая перечница, вообще заглохни. У вас не семейка, а смех один. Твоего чумного сына, не смешно ли, баба бросила. Хоть бы малому голову не дурили. Какая ты ему мать? Бабка она и есть бабка!
В тот вечер и состоялся у нас с отцом мужской разговор. Никогда я не видел раньше, чтобы отец так волновался. Он теребил бороду, то вставал, то садился, повторяя:
– Не знаю, не знаю, с чего начать, какие слова подобрать.
– А ты говори все, как есть, – это я постарался помочь ему.
– Да? – он обрадовался и посмотрел на меня так, словно увидел впервые. – Оказывается, ты уже взрослый.
– А то, – расправил я плечи, подумав про себя, знал бы отец, какие новости сообщает мне Сережка, тети Люсин младший сын.
– Значит так. Слушай. Когда я поступал в университет, то на первом же экзамене увидел необыкновенную девушку, с длинной русой косой, добрыми серыми глазами и бесподобной улыбкой. Конечно, я влюбился в нее с первого взгляда. Людмила приехала из маленького волжского городка. Все экзамены мы сдавали вместе и первого сентября зашли в аудиторию рука в руке. Так мы и ходили, крепко держась друг за друга, на лекции, в библиотеку, в столовую, кино. Вечером я провожал ее до общежития. Расставаться даже на короткую ночь не было никаких сил. Я сидел в девчоночьей комнате до последнего трамвая.
Так продолжалось несколько месяцев. И с каждым днем я все больше и больше любил свою сероглазую волжаночку. Мама моя сказала:
– Дети мои, зачем вам так много ненужных переживаний. Жизнь так коротка, и, если вы любите друг друга, то и живите вместе. Пусть будет у вас побольше счастливых мгновений.
– Хорошее то было время, – отец вздохнул. – Мне казалось, что Людмилка полюбила меня и мою маму так же искренне и глубоко, как мы ее. И вдруг однажды Людмила мне сказала.
– Прости меня. Я должна уйти от вас. Я поняла, что ошиблась. Ты хороший, добрый, у тебя замечательная мама, но я люблю другого человека. Мы с ним знакомы с детства. Над нашими чувствами все смеялись. Вот и мы поверили чужим голосам, считающим, что детская дружба – это игра, а школьная любовь заканчивается под звуки прощального вальса. И на выпускном вечере мы поссорились, впервые за пятнадцать лет. Как будто бы специально. Назло всем и себе. Разлетелись по разным городам. Я в Питер, он в Москву. Я тебя встретила, он Альбину. Но… настоящая любовь бывает только один раз, – Людмила заплакала. – И ребенка я не хочу. Он мне чужой. Ты понимаешь меня?
– Не понимаю, – я сам еле сдерживал слезы. Потому что чувствовал, Людмила все решила очень серьезно, и мы с ней расстаемся. А жизни без нее я не представлял. Но еще больше я испугался за тебя. Ведь ты уже был, и на свет белый должен был взглянуть через четыре месяца. Людмила не хотела, чтобы ты родился. Она даже узнала адрес нехорошей врачихи, которая могла сделать так, чтобы ты умер, не успев почувствовать что же такое земная жизнь.
Я зажмурился от ужаса.
– Меня хотели убить?
Отец спохватился.
– Ты не подумай ничего плохого про Людмилу. Она была очень молодая, можно сказать, совсем девчонка. Сама себя по-настоящему не понимала. Жила порывами, эмоциями. И вдруг такая серьезная ответственность – ребенок. Может быть, испугалась?
Моя мама, а значит, твоя бабушка долго потом разговаривала с Людочкой. И уговорила ее. Еще четыре месяца мы были вместе. То было грустное время. Людмилка почти не улыбалась, часто плакала. А потом появился ты. И через две недели Людмила уехала.
– А я? – мурашки бегали у меня по спине.
– А ты? – отец улыбнулся. – Ты сделал нас счастливыми. Меня и мою маму. Ни на одну секунду мы не пожалели о том, что ты ворвался в нашу жизнь.
– Я тоже нисколько не жалею, что родился! – по-идиотски громко воскликнул я. Совершенно не подозревая, какая мучительная жизнь начнется у меня после нашего, так называемого, мужского разговора.
Теперь, ложась спать, я пытался представить эту женщину, мою мать, которая почему-то меня не любила. Чем я ей мог не понравиться? Рыжий, конопушек много? Ну, так бабушка всегда говорила, что мы, солнцем меченые. Худой? Так, я могу через силу и манную кашу есть, и пить жирное молоко. Нет, определенно, чего-то главного я не понимал. И от этого в груди начинал царапаться какой-то зверек. Было больно, обидно. Я плакал в подушку, стыдясь своих ночных слез.
А днем, я стал присматриваться к матерям моих дружков. У Вовки Долбикова мать тихая, усталая, через слово произносит одну и ту же фразу – «У меня не жизнь, а наказание. За что маюсь на земле?» Мне было бесконечно жаль ее. Хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы она улыбнулась от всего сердца. А Вовка, словно и не слышал ее жалобных слов. Он жил безалаберно. Рвал брюки, стаптывал новые ботинки в гармошку, не учил уроков.
У Светки Пескаревой – мамаша веселая. Окна моет – поет, пол подметает – поет. Светку иначе, как «золотко мое», не называет. А дочка ногой топает, губы надувает:
– Почему у Ирки есть Барби, а у меня нет?
– Будет и у тебя, птичка моя нежная! – тетя Галя подмигивает мне. – Представляешь, Тимоха, сегодня я на глазках стояла.
– Это как?
– А вот так. Сидят на резиновой ленте пупсики, медленно ко мне подплывают. А я должна кисточкой махнуть и точнехонько в глаз попасть. Сначала рисовали черненькие точечки, потом голубенькие.
– Здорово! А завтра, что делать будете? – я обожаю слушать рассказы тети Гали, которая работает на фабрике игрушек.
А Светке почему-то совершенно не интересно. Она опять канючит и попрошайничает.
– Мам, купи жвачку. Еще мороженого хочу.
– Куплю, мое солнышко!
Смотрел я на чужих мам и думал, но ведь не хотели они убить ни Вовку, ни Светку, ни Пашку. Чем же я так нехорош? Однажды я не выдержал и все-таки спросил у бабушки.
– Почему же я маме родной не нужен, не совсем же я пропащий?
В тот момент мы с бабусей сидели у печки в деревне в домике, который купили по случаю моего рождения. Здесь мы прятались от шумного города с ранней весны и до поздней осени. Домишко этот очень уютный. Летом в жару в нем прохладно, зимой тепло от печки. Так вот, у этой печки мы любили посидеть в дождливые вечера. Моя бабушка раньше работала в школе учителем истории, поэтому знала она очень много интересного. Я мог часами слушать ее рассказы про французских королей, римлян и греков. А тут вдруг спросил про маму.
Бабушка побледнела, меня к себе прижала.