Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 46)

– Но, может, они все-таки хоть где-нибудь есть – спасенные праведники, во плоти? – спросила с надеждой Мария. Ей не хотелось дальше жить одной, а в существовании Бога она сомневалась. Бог ничего не ответил. Если ответом не было то, что он сказал намного позже:

– Наконец все спасены.

Когда Марии надоело сидеть (ведь она была одна на складном стульчике), она ушла в сторону моря, спустив предварительно мышку с ладони на стульчик. На пляже, у нависшего обрыва, лежали и сидели на подстилках под пестрыми зонтиками люди. Наверно, праведники, хотя вели себя как обычные люди: загорали, играли в карты, купались, ели, читали. Рядом с пляжем была устроена парковка для машин. Второе, оставшееся на небе солнце светило так ярко, что в сравнении с ним все казалось темным, и пляжники были словно погружены в сумрак, что им ни в коей мере не мешало. Мария хотела также прилечь, но оказалось, отдыхающие расположены очень близко друг к другу; когда она шла по пляжу, приходилось выискивать местечко даже чтобы просто поставить ногу.

Разделили песок на участочки. Устроились тесненько и разлеглись. Пляжи похожи на кладбища.

Высокие пирсы вреза́лись в берег и делили пляж на отсеки. Она шла и шла, безуспешно выискивая себе участок. Черная вода шевелилась у ног. Люди были подвижны, но тихи. Дошла до крытых пляжей, разделенных кроме пирсов красными прозрачными занавесами на деревянных каркасах. Здесь пляжники загорали в одежде. Неожиданно Мария поняла, почему так легко узнала в старике Бога, где она Его видела раньше, и Его, и два солнца: давно, когда мама возила ее в город П., в соборе этого города Он был нарисован вверху, на куполе.

Не без удивления смотрела Мария на праведников, успешно сдавших экзамен Страшного Суда, – до того обыденны они были. Не пользовались ли они шпаргалками, карманными молитвенниками, мобилками, как она в школе?

Волнение моря достигло наконец критической точки, и с горизонта покатились, увеличиваясь по мере приближения, черные волны. Пляжники обеспокоились, стали собирать вещи.

Но Мария стояла и смотрела, удивляясь себе, что не уходит, как остальные. Стояла, стояла, кто успел, уже унес свои вещи, остальные просто бежали, пляж пустел. Кашель, переходящий в смех, вырвался у нее из горла, когда вода с силой ударила в грудь, а брызги под напором в лицо. Ее опрокинуло, но следующая волна подхватила и не дала упасть, затянула в свое чрево, вращающуюся темноту с белыми пятнами, и вытолкнула на поверхность, и уронила. Мария летела вниз и, как на качелях, снова вверх со следующей волной, попадая головой в самый барашек пены, белых искр, пузырей и грязи. Блестящие, как глаза святых, правда лишенные нервных окончаний, следовательно, бесчувственные волны носили ее, захлебывающуюся от восторга. Размеренное движение волн было неотличимо от сокращения мышц сердца, неодушевленной части чего-то живого. Мария хотела бы знать, живое ли море, безотказная интуиция, что позволяет проникать в суть каждой вещи, на этот раз молчала, не подтверждала и не отрицала, скорее указывала на иное состояние.

Море мертвое, но дышит.

Шторм прекратился внезапно, как и начался. На берегу виднелись деревянные обломки. В легко колышущейся воде плавала красная прозрачная ткань, путалась с водорослями и порванными дохлыми медузами.

Порядком наглотавшись горькой воды, совершенно счастливая (хоть ее немного тошнило), Мария сперва думала плыть к берегу, однако вскоре заметила не так уж далеко от себя белый кораблик, свою яхту. Яхта оказалась такой красивой!

Плыть пришлось дольше, чем Мария предполагала, не полчаса. Но плавать она умела правильно, экономя дыхание. У нее был хороший тренер. С борта зачем-то свисал позеленевший канат. Мария залезла по нему, как учили в спортзале. Вскарабкалась и села на палубу. Рухнула обессиленная. Во рту был сухой вкус соли. Сладкая усталость объяла руки, ноги, шею, живот. Дойдя до кончиков пальцев, защекотала в них таинственной радостью. Словно случилось что-то, чего быть принципиально не может, будто невозможно так попасть на яхту, просто вскарабкаться и быть на ней, а не видеть ее маленьким белым корабликом в дымке горизонта, недоступным даже в мечте.

Но она здесь, а такого не может быть даже во сне, ведь сон – зеркало, отражающее мир с различной степенью искажения, но не способное отразить то, чего вовсе нет.

Спустилась вниз. Музыки не было, наверно все уснули или… Ну да, уже следующий день. Уже заметили ее отсутствие, и там сейчас полиция, пистолеты. Овчарки. Нет, гости были на месте, никто ее не хватился. Вечеринка не окончилась, они по-прежнему двигались так, будто была музыка. То есть танцевали. Мария, никем не замеченная, прошла к столику, села и продолжила смотреть перед собой. Гости выглядели очень глупо, почему взрослые всегда развлекаются так упорно, почему мама не пригласила никого из детей… Мария дрожала в мокрой ночной сорочке. Веки смыкались…

Резкий неприятный звук заставил Марию вскочить. Никто не танцевал больше. Гостей не было. Она оказалась в незнакомом доме. С одной стены на нее пялились маленькие собаки с обнаженными в собачьих улыбках клыками, сросшиеся близнецы, выбирающиеся из корзины. Хорошенькие щенки с календаря. С другой стены ухмылялась девушка в бикини. Та же ухмылка над алым мотоциклом на противоположной стене. Мария была мокрая и дрожала. Ночнушка пропиталась холодным потом. На полу лежали голый мужчина и голая женщина. Мужчина поднял испуганное лицо, это был ее папа, а женщина… она обхватила голову руками и снова закричала, вернее завыла, протяжно и страшно, как волчица, не открывая глаз. Мария в ужасе попятилась и ударилась головой о что-то твердое…

Было темно. Она лежала в своей кровати. В своей каюте. Мокрая от пота простыня липла к коже. Это все сны. Отца себе придумала.

Все дело в том, что когда взрослые увлеклись празднованием ее дня рождения и мама уже опьянела, Мария взяла кем-то оставленный полный бокал и выпила до капельки все, что в нем было. Что бы там ни было, теперь до утра будут одолевать кошмары. Если вырастет, никогда не будет пить вина, никогда-никогда.

После всего, что она видела, в темноте ей было жутковато. Мария включила свет. Громадные плюшевые медведи уставились на нее снизу. О том, чтобы спать дальше, не могло быть и речи – что еще могло привидеться теперь? Она решила вспоминать о хорошем. Днем раньше, перед праздником, когда мама здесь, на яхте, все готовила, а за Марией дома смотрела бабушка, через забор в палисадник перелез к ней мальчишка, знакомый мальчишка, которого она дразнила альбиносом, хотя глаза его были не красные, а серые. Они играли в прятки. Она его легко находила, а он притворялся, что не может ее найти.

Потом они сидели вдвоем на лавочке, ярко светило солнце, пахло розами (в палисаднике очень много роз), у них была бутылка лимонада, и вместе они сочиняли сказку. Лимонад щекотал изнутри солнечное сплетение.

Вспомнив о друге, она почувствовала себя очень одинокой. Издали доносился шепот прибоя. Мария вытянулась на спине и четыре часа пролежала в таком положении. Пока лежала, над морем поднялось солнце и в трюме накрыли завтрак. В восемь. Прошло время.

Несколько лет.

Сейчас она вспоминала тот свой день рождения, когда была больна, к тому же под воздействием непривычного (на тот момент) алкоголя. Тот день рождения, самый плохой и самый запомнившийся из восемнадцати ее дней рождения, самый странный и самый дурацкий, когда мама за подготовкой к впечатляющей вечеринке на яхте не заметила, что дочь больна, это кроме того, что забыла подарить ей подарок. Зато кто-то неведомый вручил подарок в виде путешествия вокруг придуманного моря. Потом Марии рассказывали: ее без сознания унесли из-за праздничного стола (на который перед этим с громким стуком упала ее голова), а она бормотала на ходу непонятно что. Сделали укол, после которого температура спала, тело покрылось по́том, начало дрожать и извиваться. А в соседнем помещении продолжалась вечеринка, которую уже невозможно было удержать. Еще мама говорила, что от белых халатов, жары, страха и музыки эта ночь показалась ей очень похожей на ту, когда родилась Мария.

Наверно, именно из-за мамы вспомнила она о своем одиннадцатилетии, из-за маминой болезни, вызванной передозировкой почти невинных лекарств. Из-за всего, что произошло в последние месяцы. Теперь Мария находилась в своей новой квартире, куда переехала почти сразу после похорон мамы. К этому моменту она не то чтобы привыкла, просто начала забывать, что мама распадается в могиле в своем черном шелковом платье. Это неестественно. За четыре месяца маминой болезни постоянное ощущение бессилия, неотвратимости жуткого вылилось в физическую слабость: Мария сгорбилась, ей было невмоготу распрямиться, ступать ровно, по утрам тяжко подниматься с постели и спать тоже тяжко. Лень шевельнуть рукой, моргнуть, вздохнуть, сказать. Но сейчас к этой безысходной мутной усталости примешивалось чувство чистоты и свежести. Все-таки она была юна, здорова.

Восемнадцатилетняя Мария, сидя за столом в своей пока не обжитой квартире, держала в руках письмо, и ей было грустно (она и не думала, что после похорон матери еще сможет грустить по мальчикам). Он подписался «альбинос», как Мария дразнила его в детстве. С маленькой буквы, и письмо было таким нежным, будто он тоже умирал, а не уходил от нее. Она давно ждала этого дня, этого письма, ждала с трепетом, приносящим страх… и блаженство. Разорвана нить. Два года державшая ее привязь. Детская дружба, первая ее настоящая связь. Первый роман. Два года ждала она этого письма. Пятнадцать лет, которые они знакомы, всегда ждала.