Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 44)
Длинный шлейф из парчи не помещался в каюте, на несколько метров вытягивался в коридор, свисал из иллюминатора и снаружи болтался в воде. Маленькие чернявые девочки с пробивающимися из лопаток крыльями, в дурацких синтетических праздничных платьях, пришли нести шлейф. Волосы Марии подняли и всю ее, от прически до кончика шлейфа, который увлеченно грызли молодые рыбы, накрыли красной вуалью.
Венчание было назначено в соборе, построенном прямо на воде, вырастающем из моря. Высокие башни белого камня. Море вокруг собора всегда спокойное, даже если бушует шторм – вокруг него гладко. Добраться до него можно лишь на лодке. Подплываешь, и наплывает тишина. Сколько бы людей ни было внутри, слышен только плеск воды. Вплывая в собор (вода и внутри), оказываешься не в большом нефе, а в укромных перегороженных коридорах. Плывешь. Пол под водой украшен драгоценными камнями. Свод высоко, витражи роняют синие и желтые лучи в воду. На стенах мозаики. Проплываешь дальше и не знаешь, как добраться до центра.
Жених уже там. Ждет. Нервничает. Но даже нервничает он элегантно. Живой, но все же прекрасный. Прекрасный, но все же живой. Именно это пробирает до самого нутра: такой совершенный, что не верится, что он настоящий. Красив, как никогда, блестят серые глаза из-под белых прядей.
Долго говорил священник – в золотых одеждах, сгорбленный, голубые глаза затянуты старческой пленкой, не поймешь – очень добрые (как и должно быть) или лживые. Но голос хороший, без срывов. Красивая церемония. Она видела все в алой дымке, смотрела из-под своей фаты, точно из яйца, и было жарко, душно в этом закрытом красном субпространстве, полном собственного дыхания и запаха, и старалась дышать не слишком часто. Скорее бы поцелуй, когда наконец уберут эту пленку. Мария совсем не видела гостей. Боковым зрением она могла различить только шляпки и прически. Хотелось обернуться, посмотреть, кто же пришел ее поздравить, и вообще пришел ли кто, есть ли там кто за спиной, могут ли живые люди быть совсем беззвучными, почему она слышит только священника да шорох вуали… Но лишнее движение запечатлелось бы навечно на видео, испортило бы весь брак. И Мария не моргая смотрела на жениха, в его серые глаза, теплые к ней. Сегодня, уже сегодня… На его слегка впалые щеки – почему впалые, недобрые, нежный к ней, каков же он с остальными?
Наконец молодые произнесли по очереди дрожащее «да», Мария радостно выдохнула, наконец жених, едва не запутавшись в прозрачной ткани, поднял фату, обнажил белизну ее наряда, и она услышала коллективный вздох облегчения и радости, если это не был вздох моря, потому что для людей слишком стройно; наконец жених потянулся к ней, чтобы поцеловать. Но, раскачавшись в своей лодочке, она отклонилась, оступилась и полетела в воду. Испуганно хлебнула, затекло в нос и защемило, в уши; а она ничего не могла поделать в своем тяжелом платье, и волны понесли ее в море, затем в океан. Падая, она распорола руку о храмовую резьбу, представляющую поля Царствия Небесного, и капля ее крови успела упасть в приготовленный бокал с шампанским.
Священник молча поднял руку, потом успокоил гостей, сказав, что этой капли достаточно для брака. Тогда жених закатил рукав и, достав маленький кинжал (совсем маленький, как брелок), вскрыл себе вену, чтобы его кровь пролилась в бокал и смешалась с ее кровью и с шампанским. Он не позволил перевязать себе руку и впоследствии умер. Все ушли. Только алая вуаль осталась в воде.
А Мария плыла, несомая течением, в волнах океана; в зеркальном небе видела отражением все, что произошло в храме после ее падения, и видела гибель своего возлюбленного, расплакалась от бессилия что-либо изменить, оттого что руки запутались в ажурных рукавах, и проснулась.
Перед ней снова были беззвучные люди, отрывисто танцующие в честь ее одиннадцатилетия. Пили вино. Улыбались керамическими зубами. Мелькали блестками и украшениями. Для любого человека ее возраста эта
Ей снилось странное место: высокая белая стена, и не видно, что за ней. Изрытая влажная земля, редкая трава на возвышенностях. Слева тоже ничего не видно, стена образует острый угол, потом обрывается. Посередине большая зеленая лужа с головастиками, а дальше грязная дымка, в которой смутно угадывается трасса с несущимися машинами, но их не слышно, слишком далеко. Можно подниматься по скользкой грязи к основанию стены. Эту стену хочется пощупать. Лизнуть. А неба нет вовсе. Потом снилось, что кукла Юджина стала большой женщиной и распределяет одежду и перья для нищих. Кукла сидела за большим письменным столом и писала. Потом втыкала в спины нищих перья, они кричали от неожиданной боли, плакали и обижались, брызгала кровь, а Юджина зло цедила сквозь сцепленные зубы: «Вы ангелы, черт вас возьми, вы ангелы, вы чего – не понимаете? Вы ангелы, ангелы вы, ангелы, ангелы».
Но Юджина была неправа, потому что Мария видела ангелов совсем с другой стороны, видела нечетко, издалека: белую группку такую, то ли врачи в белых шапках и халатах, с руками, сцепленными от внимания за спиной, то ли ангелы с белыми нимбами и сложенными сзади крыльями. И ей было страшно, если врачи, над чем они склонились (над ней?), что они будут делать: оперировать, препарировать или лечить зубы? И еще страшней, если ангелы – их цели непонятны, и что с ней случилось, почему они склонились, и о чем их консилиум, и кто разорвал ее на части, какой грузовик?
Мария внезапно проснулась, холодная, как рыба. Сама не поняла сначала, что разбудило. Потом поняла. В каюте кто-то был. Высокий мужчина. Колени заболели от ужаса. Не зря снилось. Она затаила дыхание. А потом узнала его и закричала радостно:
– Папочка!
– Тс-с-с! – он резко вскинул палец к тонким губам. – Нас не должны слышать, ты же не забыла?
Кивнула в ответ – а сама окончательно проснулась от нетерпения. Папа приходил редко и всегда приносил с собой что-нибудь интересное. Не из этих вечных плюшевых переростков или кукол с огромными бюстами типа Юджины.
Мама с папой никогда не были женаты. Они были слишком разные. Мама была серьезная, многого достигла, а папа – так, никто. Случайная мечта. Мама не любила папу, а папа маму любил. В свое время. Но Марию он любил гораздо сильнее. Мария любила не маму, а папу. Последние два года мама не разрешала им встречаться, и папа приходил тайком и приносил интересные вещи: засушенную светящуюся ящерицу, сучок с дуба, под которым ночевал Этцель, компот из паутины в маленькой бутылочке от рома, осколок зеркала красавицы Габриэль д’Эстре, лопнувшего в день ее смерти, расплавленный песок из Мексики, с места посадки НЛО, и так далее. Мария хранила эти вещи в тайнике, чтобы никто не нашел. Бывало, когда мама уезжала в другие страны по делам и не брала Марию с собой, папа приходил к ней и забирал из-под присмотра бабушки гулять в даль: в лес, в горы. Потому что бабушке папа всегда нравился. Даже раньше, во времена его встреч с мамой, и потом. Бабушка обожала сентиментальные романы и мезальянсы и ругала маму за то, что мама не вышла за папу замуж. Мама потом еще выходила замуж за кого-то.
– Ну что, пойдем отсюда? – сказал папа.
Мария кивнула. Она всегда понимала папу с полузвука, и ей захотелось плакать. Не то чтобы она очень любила свою яхту, или дом, или маму, но в ее жизни это была первая значительная перемена. Папа увидел надутые губы и сказал:
– Может, ты останешься? Здесь все твое, у тебя есть все. А у меня нет ничего.
– Но у тебя же есть тоже там море, нормальное?
– Да, но оно не совсем мое.
– А чье? Всех?
– Что-то вроде.
– Мама говорит, что всеобщие вещи и бесплатные, для толпы – всегда дерьмо. Но я думаю, что она не знает. Пошли, чего ждем?
Они посмотрели друг другу в глаза, очень похожие отец и дочь, и одинаково хмыкнули.
Потом тихонько прокрались и спустились в шлюпку. Блестящая вода всколыхнулась, Мария потеряла равновесие, но отец не дал ей упасть, поднял и посадил на низкую скамеечку. Он быстро-быстро греб двумя веслами – мотор бы услышали. Мария показала язык гремящей музыкой яхте и сконцентрировала взгляд на убегающей по черноте лунной дорожке. Она загадала, что если не поднимет взгляд на луну, им удастся на этот раз сбежать. Ведь уже не впервые они пробуют. Хорошо, что мама очень пьяная. Мария упорно смотрела вниз, на проваливающиеся в скользкую темноту пятна желтой фольги, пока не заболели глаза; она не заметила, как закрыла их, потому что у нее заболела и голова тоже. Она ежилась и вздрагивала вместе с передвигающейся рывками шлюпкой и задремала, скрутив руки чуть ли не в узел, чтобы было удобно. Отец положил ей под локоть грязную подушку и с хрипом вздохнул. Облако наплыло на луну, и стало совсем темно.