Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 26)

Наконец они подошли к подъезду, Ленка тащит ее наверх, открывает дверь ключом. Катя чувствует, что что-то неуловимо изменилось в захламленной квартире с тех пор, как она была здесь в последний раз.

– Вот вышвырнут меня скоро, буду на вокзале жить, – смеется Ленка.

– Нет, я тебя к себе заберу.

– Вытирай ноги, я с утра убирала.

– Когда – с утра? Ты что, среди ночи вставала?

– Ничего, я со своей работкой уже нормально спать отвыкла. Иди руки мой, будем завтракать.

Катя сняла шубу, привычным движением повесила на крючок, на который вешала свои куртки и дубленки всегда, когда бывала у Ленки. Сколько раз она бывала здесь. Знала запах, знала каждое пятнышко на обоях, каждый гвоздь, а гвоздей было много: хозяйка квартиры, бабулечка-вдова, забрала с собой репродукции, а Ленка с ее гражданским мужем Игорем так ничего и не повесили. Ноги все-таки замерзли. Мерзкая слякоть.

Ленка поставила на газ чайник и сковороду, разбила четыре яйца – завтрак на двоих – и скорлупки с синими печатями бросила в мусорное ведро.

Сидели за столом молча, пока шипела яичница. Катя положила озябшую руку на Ленкину и смотрела, как смешно получилось: ее собственные пальцы с перламутровым маникюром перемешались с Ленкиными тонкими пальцами, на которых торчали широкие костяшки, и ногти, жесткие, но какие-то детские, с большими лунками, были неровно обрезаны. Катя усмехнулась про себя – она уже не помнила, есть ли у нее самой лунки на ногтях. Надо посмотреть, когда снимет лак.

Яичница готова, они опять болтали о чепухе, Ленка все время улыбалась, словно вдруг стала счастливой. Катя была счастливой. Потом пили чай.

Ленка рассказывала анекдот, она подперла подбородок рукой, рукав сполз. Катя вздрогнула, увидев рваную розовую полосу через запястье. Сердце упало – она больше не слушала, о чем говорит Ленка, и не была счастливой. Стало неуютно, языку – скользко, ей захотелось домой, в постель, лицом в подушку, включить телевизор, радио, пылесос, закрыть уши. Она вспомнила, для чего и почему приехала, и вспомнила, как ехать не хотелось. Как фальшивила в телефон этой Ленке, которая не знала, что она все знает. Ну, может, не все. О Ленкиной попытке самоубийства.

Но Ленка не заметила, что Катя заметила, она все говорила, и Катя, до которой слова теперь не доходили из-за звона в ушах, смотрела на знакомое с детства лицо, оно почему-то совсем не изменилось со второго класса, и прическа не изменилась – вечный хвост из лохматых длинных волос. Смуглое лицо, которое при минимуме ухода можно сделать красивым, мимика которого неуловима, непрерывна: поток улыбок, слипшиеся от туши ресницы прячут и показывают глаза, то счастливые, то отчаянные, то злые, и Катя никак не может поймать момент смены выражений лица, и чем дольше она смотрит, тем ближе становится мир человека, к которому вплотную прожила десять школьных лет за одной партой, боком, и чувствует, словно склоняются они друг к другу за партой, срастаются, и она в этом Ленкином мире. И ей, а не Ленке суждена вся грязь будущего: прятать шрамы, ненавидеть лето и надеяться выйти замуж за зиму, пока носят длинный рукав. Быть окруженной любопытством и отвращением – тем любопытством и тем отвращением, благодаря которым сама Катя здесь.

Может, было бы лучше, если бы они могли поменяться. Катя – сильная личность, знает, чего хочет, и плевала на других, которые enfer[3] (о, милый Сартр!), а Ленка, этот мотылек пыльный, мало ей было по-другому себе жизнь коверкать!

Ленка между тем, сверкая белыми зубами в улыбках, так же радостно, как сплетничала об одноклассниках, говорила о финансовых своих проблемах.

– Вот дела какие, за квартиру с его зарплаты мы платили, а теперь одна я – не знаю, что делать, я-то заплатить смогу, а на хавчик ни хрена не останется. Вот это дилемма, то ли не есть, то ли помещение не занимать. Короче, бомжевая жизнь ждет меня, пора приглядывать подвальчик поуютнее, зима грядет.

– А домой, ну, к маме, вернуться не думаешь? – спросила гадким от осторожности голосом.

– Так! Ты же знаешь мою матушку, если вот так я вернусь, потому что прижало…

– М-да, она и выставить может…

– Ну, не драматизируй, не выставит, конечно. Но ты знаешь, тогда в сравнении уж подвальчик покажется раем.

И Ленка нараспев продекламировала:

– Жаль, нет милого, с которым бы в шалаш.

– Если бы не родоки… Я так бы хотела, чтобы ты у меня жила. Чтобы мы вместе жили.

– Курить будешь?

Катя кивнула, Ленка достала пачку дешевых сигарет.

– Катюш, ты извини, ночевать тебе одной придется. Я на день должна была сегодня, но я поменялась, на ночь пойду. Извини, что так получилось, но я сейчас с работой шутить не хочу… люблю дилеммы, не хочу терять.

– Я с тобой пойду!

– Не-не-не, там холодрыга, а ты не выспалась, и вообще. Я все равно буду дрыхнуть.

Уже год Ленка работала продавщицей в киоске, на всякой муре – сигаретах, пиве, жвачках. Она часто писала, как развлекает ее амбал-охранник, придурок, но с чистой душой, и как измывается хозяин – придирается к мелочам; вместе с Катей они пришли к выводу, что у хозяина к Ленке подсознательное сексуальное влечение, с которым он сам не может смириться, так как привык потреблять исключительно крашеных блондинок с грудями.

Ленка отвернулась к окну, стряхивая пепел в чашку из-под чая, на мокрый пакетик.

– Тебе, конечно, хочется знать, как все было, – внезапно сказала она и закашлялась. – Только за этим ты и приехала.

Потом хлопнула в ладоши, глаза ее снова разгорелись.

– Слушай, давай, может, и кроме чая выпьем, с утра, правда… Но в честь твоего приезда надо! Да? Отметить.

– Мне с поезда что-то не очень, – соврала. С алкоголем было бы легче.

– Ладно…

Дрянь, падавшая с неба, сгустилась, все больше походила на мокрый снег. Мокрый снегопад. Огонек сигареты отражался в потемневшем окне. Черный Ленкин затылок и контур тонкой руки.

И снова проснулось в Кате забытое: нежность и боль, радость: женское упоение страданием. Гибнет, гибнет, безнадежно гибнет. Захотелось смеяться.

– Катюша, милая, я-то знаю, что ты меня не осуждаешь, только ты меня и не осуждаешь. Ты же знаешь, как у нас все с Игорем было, ну, ты ругала меня, правильно ругала. Я дала ему все, что могла, все, что было. Не потому что… Мне так удобно, я так привыкла. Я не знаю, как по-другому можно с мужчиной… Боже, я не знаю, что говорить, да не смотри на меня так, а то я не смогу говорить, а ты же хочешь, чтобы я все подробно рассказала. Тебе же хочется узнать. Как это делается.

Не гася, она бросила сигарету в чашку, облокотилась на подоконник и больше не поворачивалась. Катя смотрела на затертую клеенку, орнамент: множество малюсеньких корзинок с фруктами. Она никогда не замечала раньше, что это не абстрактный узор.

– Ладно. В общем. Я давно знала, что он бросит меня, все к тому шло, с самого начала. Я сама все к тому вела. Почему-то. Почему? Ну ты скажи, что на самом деле он мне не нравился, что жила я с ним, лишь бы жить с кем-то. Что он глупый для меня. Я-то умная. Начитанная. Почти как ты. Почему же ты молчишь? Не говоришь? А я, дура, считала, что он мне нравится, что мне хорошо с ним. Мне твой Вадим тоже никогда не нравился, может, я просто ревновала тебя к нему, а ты меня. Ладно. По-любому, он ушел и поступил нехорошо. Он бы мог просто уйти или уйти к другой, пусть бы он просто ушел.

Темная спина на фоне окна ссутулилась.

Катя решилась поднять глаза на эту спину. В зрачках по-прежнему кружились корзинки со скатерти. Они знали друг друга с детства, читали друг другу свои нелепые стихи, и нельзя было не понимать, что Ленка склонна к суициду, что она из тех, кто, даже если живет, живет плохо. Но знать – это одно. Узнать – другое.

– В тот вечер он пришел веселый. Мы выпили пива. Я хотела спать, жутко хотела спать, только с суток вернулась. Или он до того был пьяный? Точно, он до того был пьяный, а пива мы не пили, я была трезвая, только очень хотелось спать. Мы баловались, что-то кричали, не помню, или это он кричал. Из-за чего-то спорили, а потом он ударил меня. Знаешь, как ударил, совсем не больно, но заметно, будто хотел мне что-то сказать этим. Ясно, что хотел сказать, указать мне мое место. Я сразу замахнулась, но он засмеялся, сказал, что если я ударю его, он уйдет. Ты знаешь, я очень долго обдумывала и взвешивала. Но, наверно, даже нескольких секунд не прошло, потому что я не опустила руку, но и не помню, чтобы, как дура, стояла замахнувшись. Но я успела все взвесить и обдумать…

– И ты вмазала ему?

– Нет, сказала, чтобы он уходил. Я бы ударила его, но я не умею. Если бы ты слышала этот его смех, видела его глаза. Нет-нет, он не был пьян. Ему настолько было плевать на меня. Как и всем остальным. Ему было все равно, остаться или уйти. Других, что ли, нет? Все равно. Я его обидела, вот он и ушел. Как все, кроме тебя. Он плюнул на меня, как на мелкую неприятность.

Она запнулась, повернулась к Кате, нахмурилась, заметив, что та плачет. Без слез, без единого звука, давясь воздухом и улыбаясь. Взяла другую сигарету.

– Но тебе интереснее, что было дальше, потому что ты знаешь, что я не страдала, потому что на самом деле я не любила его. Потому что кроме тебя я ни к кому не могу сильно привязаться. Но в тот вечер мне было весело с ним, мы дурачились, терлись кожей, целовались и все такое, я почти полюбила его, но не так, как тебя, а по-другому. Вот он подурачился и ушел, а я закрыла за ним дверь, и стало так тихо-тихо. Ни единого шороха. Мне дико хотелось спать, но почему-то было страшно ложиться. Чем дальше, тем страшней. Вообще и в комнату не могла войти, в прихожей так и сидела. Наверно, потому что если бы я легла в постель, мне сразу бы захотелось секса. Мы сто лет постельное не стирали, вся постель пропитана его по́том. Ну, тогда была, ты не волнуйся, я все перестирала перед твоим приездом, так что ты сможешь нормально спать. Слушай, я села на пол и думаю, что буду ходить на работу, чтобы покупать хавчик, и питаться, поддерживая силы для работы. Очень-очень долго. Всегда. А если кто-то появится в моей жизни, то это снова будет Игорь, потому что на большее я не замахнусь, большего не сто́ю. Даже если его будет звать по-другому. Даже если что-то изменится, все будут так же. Или хуже. А кушать я не очень люблю. Я посчитала всех, кто имеет ко мне какое-то отношение, и решила, что если это их и выведет из равновесия, то ненадолго. Я решила, что ничего не теряю.