Татьяна Бурцева – Русичи: Семеро храбрецов (страница 13)
Старший поцокал языком.
– Не помню тебя, я после татар сюда пришел. А родителей как звали?
– Феодосий и София. Отец ратником был.
– Не помню, – медленно произнес староста. – Тебе бы бабку Явдоню расспросить, – просветлев, посоветовал он.
– Точно, – подтвердил второй мужик. – Она здесь до нас жила. Всех детей и внуков схоронила, а саму смерть не берет.
Староста с возрастающим интересом разглядывал путников.
– Идите в дом, – произнес он. – Устали, поди, с дороги. У меня заночуете. Сейчас на стол соберем, Явдоню позовем, да и остальных тоже. Не каждый день к нам такие гости приезжают.
Георгию, Хмурому и Анджею ничего другого не оставалось, как согласиться.
Путники шли по деревне, ведя в поводу коней. Георгий ничего не узнавал, хаты построили в иных местах. Только колодец находился там, где раньше. От него Георгий и стал считать. Здесь была хата, здесь овин, старая ветла, видать выгорела вся, яблоня…Яблоня осталась, разрослась, из тонкого ствольца превратилась в стройное дерево, набирающее цвет. Поди, и яблоки уже бывают, а они с Ясем так ни одного и не дождались.
Здесь…Был его дом. На том самом месте лежит камень. Хата стоит в стороне…
Георгий через силу сделал несколько шагов. Воспоминания, что уже стерлись из памяти, расцветились красками пожара.
Наместник не мог поверить, что находится сейчас здесь, а видит то, что было давно. Как будто время прохудилось, и в прорехи хлынули картины из прошлого: отец отбивает мечом копья, толкает их с матерью в сторону леса, снова сражается, копья пронзают его, следом падает мать и вот он, ребенок, которого никто уже не защитит…
– Вот здесь все и случилось, – произнес старческий голос, – ты правильно помнишь…Ты же Юрко?
Георгий вздрогнул. Обернулся.
Позади него стояла старая женщина. Но он ее узнал. Тогда она была зрелой, статной женщиной. Без этой печати горя и скорби на лице. В прошлой жизни ее звали Евдокией.
– Юрко…Да, меня так называли, – ответил он.
– Вот уж не думала, что увижу тебя. Мы считали, что ты погиб вместе со всеми.
– Я не погиб, – произнес Георгий.
Столы поставили прямо во дворе под деревьями. Вокруг троих путников собрались почти все жители деревни. В их краю редко происходило что-то особенное, поэтому всем хотелось увидеть земляка собственными глазами. Эти люди приняли Георгия, посчитали своим, хотя почти никто из присутствующих его не помнил. Наместника встречали как близкого родственника, вернувшегося из дальнего странствия, не за высокое звание, а оттого, что хлебосольство было неотделимой чертой русского народа. Радость от неожиданной встречи наполнила души.
Хмурый и Анджей сидели за столом в некотором смущении. У Хмурого где-то тоже было такое место памяти, но он вряд ли сейчас смог бы найти в степи разрушенную воинскую заставу, на которой навсегда осталось его детство. Собственно, Хмурый и подтолкнул Георгия к мысли заехать в Озеры. Он видел, что его друг задумчив более обычного, почувствовал, как стремится его сердце свернуть с прямой дороги и поехать туда, куда уже много лет тянуло, но Георгий никак не решался отправиться.
Анджей, в числе немногих, тоже знал историю наместника и оставался бесстрастным. Десятник был не из тех, кто от нетерпения неловким словом мог нарушить общий светлый настрой.
– Ты изменился, – произнесла Явдоха, – стал на отца похож.
– Может быть. Я его плохо помню, – произнес Георгий. – Мать хорошо, а его – нет. Отец часто в походах был.
– А набег?
– И набег почти не помню. Столько лет прошло. Память откинула все то, что не мог сохранить в душе ребенок.
– Ты хочешь, я расскажу, как тогда все было? – спросила старуха.
За столом внезапно стихли все разговоры.
– Хочу, – произнес Георгий. Он сам не мог поверить, что попросил об этом.
– Я расскажу, – повторила старая женщина, и с ее изборожденной морщинами щеки сорвалась слеза.
– Мы в тот день занимались каждый своим делом. Радовались, ссорились, пекли хлеб, пахали, не зная, что час уже пробил. Татар так рано никто не ждал, – произнесла Явдоха. – В деревне только стали собираться, чтобы укрыться от надвигающейся беды в болотах, на островке. Да не успели.
Я помню, как вышла во двор, как вокруг засвистели стрелы. Свист, щелчки и стоны. Щелчок – стрела воткнулась в дерево или что-то твердое, вскрик – смерть или рана человека.
Лавина всадников, размахивая копьями и саблями, влетела в деревню с двух сторон. Потом мы узнали, что это был облавный отряд, их рассылали вокруг татарского войска для разведки и добычи.
Люди заметались между вспыхнувшими разом окраинными избами.
Раздавался веселый хохот степняков, визг хватаемых женщин и девушек, крики и стоны порубленных.
Я кинулась в дом за невесткой. Та обезумела от страха, кричала, прижимала к себе детей. Я не могла ее вытащить из дома. Если б она так не перепугалась, мы еще могли бы попытаться проскользнуть в лес.
Еле-еле затолкала их в погреб, сама закрыла сверху, подвинула короб.
На улице творилось страшное. Всех, кто пытался хоть как-то сопротивляться, безжалостно убивали. Рубили, войдя в раж, не только сопротивляющихся, но и всех, кто в этот миг попадался на глаза, даже кошек, собак и другую домашнюю живность.
На крыльце послышались шаги. Я залезла на печь, навалила на себя тулуп, что еще там лежало. Вошел татарин. Я услышала, как он ругался. Покидал одно, другое, все вывернул из сундука, нашел серебро. А я молилась, чтобы он нас не нашел. Татарин подошел к печке, отодвинул занавеску, да в избе было темно. Сунул пару раз наугад своей саблей и ушел. А я осталась лежать, ни жива, ни мертва. Так, еле душа в теле, и сползла, стала звать невестку, но та закрылась изнутри. Уже вовсю тянуло дымом. Я еще стучала и звала ее, но все безуспешно.
Не помню, как вышла. Спряталась в бурьян. Муж-то мой давно почил, сына вот не видела, во все глаза глядела. Не знала тогда, убит ли, ранен, полонен?
Между пылающими домами деревни метались люди. Татары убивали или ловили их арканами. Кричали женщины. Везде валялись трупы, кровь быстро запекалась бурыми пятнами от жара горящих изб, сараев, заборов.
Несколько человек сопротивлялись до последнего, дорого продавая свою жизнь, от отчаяния взяв в руки все, что хоть как-то могло быть использовано как оружие.
Федосей, один из ратных, что пришел на пахоту домой, еще сражался. Я его видела, твоего отца. Он пытался прорубиться с тобой и Софией к лесу, да время уже было упущено.
Если б татары дрались по одному, да на мечах! Он был знатным мечником, но куда ему против копий. Весь в крови, пораненный, он раскидывал даже их. Раз, два, но потом отец упал, мать, что он прятал за спиной тоже. Хоть врагу не досталась.
Остался только ты. Один, почему-то стоял и не убегал. Татарин чуть помедлил и ударил тебя саблей. Дальше я не видела, отползла к лесу и бежала без оглядки.
А деревня пылала одним большим костром. Пахло не только горящим деревом, разносился сладковатый смрад горелого мяса. Никогда его не забуду.
Уводили захваченный скот, гнали пленников. Деревня была разгромлена, спастись смогли разве что кто-нибудь из детей. Всех взрослых, кроме меня, кто в тот день был в деревне, или убили, или увели в полон.
Крайние избы уже рухнули, но у деревни еще крутились несколько всадников, только добычи им не досталось.
Никто не вернулся, некому было оплакать умерших…
Над площадкой повисла тишина.
Слезы бежали по впалым старческим щекам Явдохи не переставая.
– Сынок мой погиб, да невестка с внучатами тоже не спаслись. Брат, жена его, племянник Ясь-шалопай, всех убили, только я осталась. За грехи мои кара…
Георгий сидел, положив руки на голову. Из всего рассказанного он помнил лишь то, как был сражен отец, а затем мать. Как он, застывший от ужаса, ждал удара кривой сабли. Темноту. Как Ясь – товарищ детских забав тащил его потом в болото, в лес, подальше от врага. Все остальное было, будто отрезано.
Георгий склонился к старухе, обнял худые плечи.
– Не погиб тогда Ясь, мы вместе ушли, – тихо произнес он. – Он полег в битве, защищая Кременец, но не в тот раз.
В потемневших от горя глазах несчастной женщины появился проблеск света.
– Расскажи про него, – прошептала она.
Постепенно люди разошлись. Хмурый с Анджеем тоже отправились на ночлег. Они не хотели мешать своему другу.
Георгий еще долго сидел во дворе со старой Явдохой. Она жадно слушала рассказы о своем племяннике. Для нее он все равно, что ожил. Постепенно Георгий дошел до битвы при Кременце.
– Тогда татары обманули нас, два тумена пришли позже, мы ввязались в битву, а отступать уже было некуда. Там сложили головы почти все. Ясь был ранен накануне, но все равно сражался до последнего. Он был настоящим другом. Пытался прикрыть меня, да слишком много было врагов. Его дважды ударили мечом, прежде чем он упал. Когда я смог склониться над ним, Ясь уже отдал Богу душу. Я уже ничего не мог для него сделать.
Явдоха горестно вздохнула. Эти слова принесли ей печаль, но не такую сильную, как опасался Георгий. Она уже давно смирилась с потерей племянника, но теперь новости о нем на какое-то время вернули ей интерес к жизни.
– А ты как же? – спросила она у Георгия.
Тот улыбнулся.
– Я тоже был ранен, попал в плен, татары посчитали, что я не выживу и бросили на дороге. Князь Даниил, что привел подмогу, подобрал меня, велел выходить, а потом взял на службу.