Татьяна Богданович – Суд над колдуном (страница 15)

Выписка Алмаза Иванова к боярам вверх пошла. Бояре ее прочитать должны, посудить и приговорить, какое кому наказанье. А боярский приговор к государю пойдет, и государь свой указ даст, коли сам с боярами сидеть о том деле не пожелает. Кому так государь оставит, как бояре приговорили, кому полегче наказанье дать велит, а кого совсем освободит. На то его полная воля. Ну, да не часто государь боярские приговоры менял. Не охота ему в делах разбираться. Как приговорят, так и ладно.

Обидно было Алмазу Иванову, что не он приговор будет писать, а думный дьяк Леонтий Нетесов. Ну, может, не долго ему ждать, и сам Алмаз Иванов на то место сядет, государя во все дни видать будет. Думным дьяком стать — честь большая. И всего-то их четверо. Давно о том Алмаз Иванов думал, даже ворожил раз по тайности, и вышло ему, что колдун его в думные дьяки выведет. Прямо на Ондрейкино дело. От колдуна ему и подвижка выйдет. Оттого он так за то дело и ухватился. Что с Одоевским не вышло, то беда не так большая. Одоевский не колдун, не через него Алмазу Иванову в думные дьяки выйти, а через Ондрейку лекаря. Ну, а тот крепко сидит, не вырвется. Бояться нечего.

Приводные люди, что за караулом сидели, совсем оголодали. У кого близкие сродники на Москве были, тем носили поесть. А у кого родни не было, Христовым именем только и кормились. Выгонят стрельцы на Красную площадь, там добрые люди, смотришь, и подадут. Кто хлеба ломоть, кто рыбину сушеную, — купил для себя, да уж сильно воняет, можно и подать для души спасенья. А иной и денежку даст за упокой родителей. Что наберут, все меж собой делят, да еще стрельцам отделить надобно. Не даром же и им тоже грязь месить с колодниками.

Олене Ивановой кум Пахом с Китай-города милостыню приносил, благо не далеко.

Олена Иванова мужу даст, сама поест, а на Афоньку, ученика, так злобилась, корки дать не хотела. Наклепал, окаянный шпынь, на Ондрейку. Ондрейка же и упросил. Сразу, как после допроса пришли, он и говорит:

— Что с его взять? Вишь, он какой неключимый. Сам я виновен. Не надобно было такого в ученики брать. С измальства напуган был сильно — сирота. А тут со страху-то и последнего ума решился. Дай ему хлебца пожевать. Не то гладом помрет.

И давала Олена. Видом строгая, а по сердцу ничего, добрая.

Трудно всем было за караулом. В грязи, в тесноте. Ни рубаху переменить ни выспаться путем, так — словно скотина в хлеву у худого хозяина.

А как из Пытошной привели, кого пытать брали, так даже Олена, баба крепкая, не плакунья, и та заревела. Посмотрела на них — еле бредут!

Феклицу, ту два стрельца за руки и за ноги приволокли и на пол лицом вниз кинули. Места живого нет. Ноги попалены, ступить нельзя. Горб весь вздулся, гора-горой, да от грязи что ли загнил даже, дух от нее такой — хоть нос затыкай. Видно, что не жилица бабка. Слово-то государево не в прок пошло.

Улька Козлиха, первая изветчица, тоже мало чем лучше — ни стоять ни сидеть, так на лавку и повалилась и стонет в голос. Только что помоложе баба, повыносливее. Раны на спине затягивать стало, а ноги все в струпьях. Руки распухли, как поленья, а все же целы, не выворочены. За то, что скоро винилась, пока из суставов не вывернули.

Те люди Олене чужие, да мало чужие — вороги лютые, и то смотреть боязно. А уж на своего-то хозяина, на Ондрея Федотыча, как взглянула, так и дух захватило. Позади всех он шел. Еле идет, хромает. Видно ногу ему выворотили из сустава.

Стариком совсем стал, калекой, на паперть только, милостыню просить, а не в боярских хоромах лечить. Портки все в крови, колом стоят, словно лубяные. Рубаха тоже в крови, руки трясутся. Как шагнет, так и застонет, жалобно так.

Олена с себя все поснимала, в одной исподней рубахе осталась, на лавку всю рухлядь постелила:

— Ляжь, болезный, я тебе пообедать дам. Сколь ден, чай, маковой росинки не было.

А он одно:

— Пить дай.

Стрелец один пожалел.

— Не замай, — молвил. — Дай отлежаться. Отойдет.

Олена и то причитать не стала. Пущай отдохнет, — думала, — може, и впрямь легче станет. А и то — нашто легче-то? Все едино погибать Ондрейке. Дьяк сказывал — в срубе сожженым быть. А за какие грехи? Та вон ведунья, Улька, погубила по злобе, а и самой дуре, того ж не миновать. Може, и лутче, кабы здесь Ондрейка помер, — все хоть не на огне корчится, как бересте.

А сама лицо ему обмыла, рубаху чистую надела, что сват принес, портки сняла, ноги помыла, да постным маслом, что кум прислал, смазала. Стрелец и воды принес, добрый попался, она ему за то баранку дала. А после села на пол у лавки, и, как Ондрейка очнется, пить ему давала.

К вечеру получше ему стало, поесть запросил.

Олена даже просветлела вся. Калачика ему дала, да стрельца упросила сбитню ему горячего на площади купить на денежку, а другую денежку стрельцу за услугу дала.

Ночь проспали, кому где пришлось, а наутро рано подъячий из Приказа пришел и говорит:

— Сбирайтесь. Тотчас вас в Приказ погонят. Дьяк приговор честь будет.

Ох, что тут только поднялось! Все сразу в голос заголосили, и не разобрать ничего. То дождаться не могли, когда тому сиденью конец придет. А тут, как узнали, что тотчас решенье выйдет, кому жить, а кому — голову с плеч, — лучше бы снова тут маяться — только бы с жизнью не расставаться. Очень уж страх всех разобрал, кто и крепился раньше.

Кто стонет, кто крестится, кто причитает в голос. А с мест все повскакали, кто и в лежку лежал. Стрельцы ждать не станут. Кто не сразу встал, того и пинком подымут, не глядят, что и так еле живы.

Только Феклица бабка и не ворохнулась. Уж выходить собрались, смотрят, а она знай себе лежит.

Стрелец ее ногой было пнул.

— Вставай, бабка, скорея — говорит, да и сам отшатнулся. Она, как бревно, так назад и отвалилась, как он ногу отнял.

Подошли к ней, глядят, а она мертвая лежит. Уж и закостенела вся. Ночью верно померла. Никто и не приметил.

Перекрестились все. Подъячий один выругался.

— Нашла время, старая. Возись с ей теперь. Ну, да не время ждать. Гони их!

С тем и пошли.

Приговор

Вывели колодников из темной, подъячий впереди идет — злой, торопится. Догадало ту бабку в темнице околеть. Не могла в Пытошной. Теперь спросы пойдут — пошто на казнь не представили.

Идет подъячий, знай, на колодников покрикивает:

— Ну, тащись, падаль! Чего ногу за ногу плететесь! Поддавай им ходу сзади!

А колодники и то еле брели. Те, что с пытки вернулись, хоть и не померли, как бабка Феклица, а все не легко им было итти. Улька, что ни ступит, то охает. Ондрейка, правда, крепится, не стонет, не плачет, а сильно хромает, того и гляди совсем ковырнется. Попал в яму ногой, да так качнулся, что и шапка слетела.

Олена скорей подхватила и на голову ему надвинула, а стрельцы хохочут:

— Вишь, колченогий, ране времени голову потерял! Мотри, и то ждать не долго. Завтра снять то помогут.

— Да, у нас Шумило Котлов, он ловкой! — живо оттяпает по самые плечи. Не поглядит, что и колдун!

— Врешь! — крикнула Олена со злостью. — Не колдун Ондрейка. Его великий государь помилует. Не виновен он.

— Молчи, баба, пока не бита — крикнул подъячий. — Нечего с ими лясы точить. Гони их скорея!

Один стрелец так пихнул Ульку, что баба вьюном завертелась и упала лицом в жидкую глину.

— И так хороша больно, чего румянится вздумала! — с хохотом крикнул другой, подхватил ее за колодку и, не выпуская, пнул ногой. Она завыла, моргая и отплевываясь. Руки у нее были в колодках, и обтереться нечем.

Как на крыльцо всходили, Ондрейка оступился и вперед упал.

— Ох, не к добру то́, Ондреюшко, — шепнула ему Олена. Сердце у нее так и замерло. — Неужто не помилует государь?

Вошли. Сам боярин сидит, не спит, веселый. А к чему это — к добру или к худу — не разберешь. Взглянула Олена на дьяка. Тот ястребом смотрит. Шею вытянул. Глаза как шилья. Так и колют. Ох, не ладно чего-то! «Да не, — подумала Олена, — то мне со страху видится. Не дьяк дело вершит, а сам государь праведной — он правду сыщет. На дьякову злобу не поглядит. То дьяк, видно, и злобится, что по его не вышло».

Боярин, как на колодников взглянул, так даже плюнул. И то, неказисты — оборванные, грязные, у Ульки с лица глина ползет.

— Вишь, чучело, — пережечь ее надвое, — сказал со смехом боярин, — аль выкупаться захотела? Утри ей рожу.

Стрелец подошел и, схватив Ульку за плечо, так ей мазнул полой по лицу, что она взвыла.

— Не любишь, ведьма? — сказал боярин. — Погоди, почище уберут, да и спину почешут. Ха, ха, ха. А, може, и на огоньке погреют. — Сицкий и вправду был нынче весел.

У колодников от тех слов дух занялся. Неужли сожгут? Аль пытать сызнова? Ох, что-то и будет! Хоть бы уж в темную снова. Кто стонет, кто охает, кто всхлипывает. Афонька стоит, глаза выпучив, дрожмя дрожит, а понимать, ничего не понимает. Даже Прошка квасник приуныл, вперед не лезет, на боярина и не глядит. Что-то будет — пронеси, господи!

— Нишкни! — крикнул боярин на колодников. — Государев указ тихо слухать надобно. Чти, Иваныч.

«7182 (1674) года, — начал дьяк внятно, — октября в 28 день великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великие и Малые и Белые России самодержец, указал, а бояре приговорили…»

Колодники так и замерли, уставившись на дьяка.

«… Ведьму и богоотступницу Ульку Козлиху за ее ведовство и смертное убойство казнить смертию — в срубе на болоте сжечь…»