Татьяна Богданович – Горный завод Петра третьего (страница 46)
– Ладно, ладно, – бормотал священник, вылезая на паперть и торопливо затворяя дверь. – Дьячка пошлем…
– Чего там дьячка! – крикнул Федька. – Скорей надо, енерал ждать не станет. Сами возьмем. Не запирай ну-ка!
Священник, не слушая, старался просунуть замок в пробой.
– Да чего он взаправду? – крикнул Федька. – Осердится енерал, сказано. Пусти!
Он вырвал из рук попа замок и, отстранив его, распахнул дверь.
Рабочие гурьбой ввалились в небольшую холодную церковь.
С улицы в ней казалось темно, хотя замерзшие окна пропускали достаточно света. Священник вбежал за ними и, перегнав их, бегом потрусил к алтарю.
– Ишь! – засмеялся Федька. – Откуда и прыть взялась, как про енерала сказал.
Рабочие, перегоняя друг друга, спешили за священником.
Добежав до левого клироса, отец Варсонофий остановился и сказал:
– Погодите тут, ребята. Я тотчас ризу возьму, евангелье…
Он отворил северные двери, шмыгнул в них и тщательно закрыл за собой. Царские врата были плотно закрыты. Из алтаря доносился шорох и как будто приглушенный шопот.
– Ребята! – заговорил вдруг Захар. Он весь насторожился и точно вытянулся вверх. – Чего он долго так? Уж не прячет ли кого?
Разом, не сговорившись, только погрозив друг другу, все они бесшумно взошли на амвон. Передний быстрее распахнул северную дверь в алтарь. Священник, весь согнувшись, стоял перед престолом, придерживая рукой покров и чуть не засунув под него голову.
Услышав шум голосов, священник выронил покров и быстро поднялся, бормоча что-то про ризу.
Рабочие бросились к нему. Один грубо схватил его за плечи, другие кинулись к престолу и подняли покров.
Там, скорчившись, спрятав голову между колен, сидел Беспалов.
– Тащи его! Тащи! – кричали сзади.
Федька и Захар вцепились в него и поволокли к двери. Престол покачнулся, и чаша для святых даров со звоном покатилась на пол.
Про попа как-то никто не вспомнил. Он забился в темный угол алтаря и присел на пол, словно хотел казаться поменьше.
С руганью, с радостными криками рабочие мчались к конторе, щедро награждая тумаками упиравшегося Беспалова.
– Нашли! Вот он, стервец! В церкви схоронился! – кричали они, выбегая на очищенное перед крыльцом место и проталкивая вперед еле живого от ужаса управителя. – А, так вот он, собачий сын! – закричал Чика, опять наливаясь яростью. Он секунду глядел на Беспалова, не находя слов от бешенства. – Рожа-то кривая, – крикнул он, – бог шельму метит! Ну, говори, пес, как ты посмел великому государю измену чинить? Указ его не сполнять?
– Я… великому государю… – забормотал Беспалов. – Жизни не жалел. верой-правдой.
– Врешь, стервец! – перебил его Чика. – А пушки зачем портил? Не ври! – крикнул он, видя, что тот мотает головой и хочет что-то сказать. – Всё прознали. Портили вы медь. – То не я! – отчаянно вскрикнул Беспалов. Богом клянусь. То немцы-нехристи. Они на великого государя умышляли.
Не сообразил со страху, что сам себя выдает. Признал, значит, что медь нарочно портили. Кто и не думал на него раньше, сразу увидел, – виноват.
А тут еще из толпы, расталкивая рабочих, выскочил брызгая слюной медно-красный Мюллер и, взмахивая руками, закричал:
–Ah, du, Schurke! Du glaubst, ich kann nicht sagen? [
Вокруг раздались смешки.
– Нечего тебе трусить, немчура, – проговорил, сердито усмехнувшись, Чика. – Работал бы на государя Петра Федоровича, никто б тебя пальцем не тронул. И наградили бы почище того криворожего. – Он презрительно ткнул в сторону притихшего Беспалова. Немец усиленно закивал головой.
–Ich фсё знай,– сказал он хвастливо,– фсе пушки делать. Такой мейстер,– он хлопнул себя по груди,– in Deutschland [
– Такого бы нам раздобыть – первое дело, – зашептал Антипов на ухо Чике. – Ты ему посули сотен шесть.
– Ладно. Сам договаривайся, – отмахнулся от него Чика и обернулся к Беспалову: – Слыхал, пес смердячий? Немец и тот на тебя плюет. Он хоть, нехристь, струсил вишь. А ты природному государю измену чинил, зло на него умышлял. За то мы тебя, стервеца, именем великого государя, Петра Федоровича, присуждаем – чтоб никому вперед не повадно было – повесить.
Беспалов, рванувшись из державших его рук, рухнул на землю и на коленях пополз к крыльцу.
– Помилуй! – вопил он. – Богом клянусь, верой-правдой служить буду… Пушки лить… Помилуй!
Он полз на ступени, протягивая руки к ногам Чики, поднимая к нему облитое слезами, перекошенное лицо.
Чика с отвращением пнул его ногой, а сзади его подхватили и оттащили прочь.
– Веревку! – крикнул Чика. – Вон, на столбе, где колокол, тут и вздернем. Небось, выдержит.
Колокол висел на конце перекладины, прибитой к верхушке столба, что стоял у крыльца конторы.
Увидев моток веревок в руках Цыгана, Беспалов совсем обезумел.
Здоровый глаз его налился кровью, он рвался из рук и вопил, что хозяин за него большой выкуп даст, а коли его убьют, от завода камня на камне не оставят. Сулил показать зарытый клад. Призывал Bсex святых.
Но Чика его не слушал, рабочие кругом злобно хохотали, осыпая его руганью. Всем было обидно. Ведь этакий мерзавец вокруг пальца их обвел.
Когда его подтащили к столбу и уже накидывали на шею петлю, он еще успел крикнуть:
– Попомните меня! Ни одной пушки своему вору Емельке не сделаете.
Через минуту грузное тело управителя тяжело обвисло на высокой перекладине, а перед самой головой, точно нарочно, чтобы скрыть от людей страшное синее лицо, качался большой заводский колокол.
Глава пятая
– Немца покуда в дом отведите и караул приставьте, – приказал Чика, – а вас всех, работные люди, милую. Работайте лишь. Великий государь вас наградить велел. Тысячу рублев денег со мной прислал.
Со всех сторон раздались радостные крики. О Беспалове никто больше не вспоминал, точно он и не висел страшной тушей посреди площади.
Чика махнул рукой и, позвав с собой Антипова и Илью, пошел в управительский дом.
Рабочие весело расходились по домам.
К Акиму подошел Цыган и хлопнул его по плечу.
– Твоя была правда, Аким Федорыч, – сказал он. – Дурни мы, выходит, были. Ну, да ладно, наверстаем. Никуда не уйду, покуда Петру Федоровичу пушек не насверлю. Болванки лишь отливай правильнее.
– Не идет мне с ума, что тот злыдень напоследок крикнул, – сказал Аким.
Цыган захохотал.
– Еще чего! Стоит голову ломать! С того свету, чай, не придет пакостить. Похозяйничал – и будет. Пущай ему теперь вороны глаза выклюют.
Когда Аким уходил с опустевшей площади, зловещие птицы описывали круги над мертвым телом.
Навстречу Акиму, размахивая длинными руками, бежал, весело ухмыляясь Федька.
– Аким Федорыч! Може, горн-то еще раз почистить да Захарке велеть дров навозить. Завтра поране затоплять, верно, будем.
– Ладно, Федька, – сказал Аким, – заготовь там все. Пойду, медь да олово велю привезти.
Аким пошел к управительской усадьбе, вызвал Антипова и сказал, что без немца теперь не обойтись. Он один знает, сколько на пушки надо меди и сколько олова.
– Ну так чего ж, – сказал Антипов. – Идем! Где у вас медь хранится? А за немцем я пошлю.
Через две минуты к двери амбара, где они дожидались, пришел не один немец, а двое. За надутым, сердитым Мюллером шел перепуганный, заплаканный Михель. Он озирался кругом, боясь, должно быть, что с ними сейчас будет то же, что с Беспаловым. Аким объяснил Мюллеру, чего им от него надо. Мюллер в ответ что-то быстро заговорил по-немецки. Аким сказал, что немец согласен, но только чтоб ни Аким, ни Антипов не входили в амбар, он не хочет выдавать им своего секрета.
Антипов усмехнулся и махнул рукой. Аким отворил принесенным ключом замок, отодвинул засов и впустил в амбар обоих немцев.
Только что Антипов стал расспрашивать Акима, как это он так понимает по-немецки, как из двери, весь красный, с топорщившимися как у кота усами, выскочил Мюллер и крикнул:
–Da gibt’s kein Zinn! Nur Kupfer! Doch Zinn nicht. [
Аким сразу весь побелел и, оттолкнув немца, ворвался в сарай, широко распахнув двери.