Татьяна Богданович – Горный завод Петра третьего (страница 16)

– Какой же то царь, – проговорил Аким, – башкирец?

– Наши тоже, – не слушая, говорил старик, – не впервой шумят. У Демидова я в те поры жил, на Авзяно-Петровском. Ну, и скажи ты, чего делали! – Старик усмехнулся. – Не идут на работу – и ну. Казаков нагнали, солдатов… А они: коли, мол, стрелять почнете, не быть капитану живу. Да мы, мол, сами себя перережем али огнем сожжем, чем на завод идти. Тоже и в тот раз сказывали, – прибавил он погодя. – Указ, мол, есть – на заводе не работать.

– А от кого указ-то? – спросил Аким.

– А бог его ведает, – протянул старик, – царский будто тоже – сказывали.

Аким пощупал за пазухой. Там все еще лежал лист, что ему дал бродяга. А он так никому и не прочитал – не поспел. И не отдал. Ивану на другом заводе тоже надо. «Почитать хоть теперь, – подумал он, – покуда не перепились».

Он встал и замешался в толпу. Там уже веселье шло вовсю. Про вчерашнее и позабыли все. Тот сопелку новую показывал. Тот песню затягивал. Тот подбивал на три дня в Богульшаны закатиться – там татары хоть сами не пьют, а напоят за милую душу. Где-где кто-нибудь крикнет: «Вот спасибо новому царю – хоть спину разогнем да глотку прополощем».

– Ребята! – закричал высокий парень, выскочив из ворот. – В конторе деньги дают, у кого не все забрато.

Всех точно ветром подхватило.

– Ну и разноглазый! – кричали на бегу. – Чисто батька родной! Разодолжил, пес! На сороковку хоть…

Вокруг Акима сразу опустело. Только небольшая кучка рабочих стояла в стороне и переговаривалась. Заметив Акима, один из них, Силантий из сварочной, быстро пошел к нему, кивнув и остальным.

– Вот ты мужикам разъяснял, – заговорил он сразу, – им-то новый царь и волю, и землю, стало быть, сулит. А как нам, заводским? Хоть мы и вольные, а куда подашься? Всюду та же каторга. Как ты располагаешь – об нас-то имеет царь-батюшка заботу?

– А как же, – ответил Аким с убеждением. – Сказано же в указе: «землей царь жалует и денежным жалованьем». Это про нас и есть. Чтобы, значит, по совести платили. – То-то, – сказал другой. – Вот тоже магазейны заводские. Одна обида. Забирай все у них. А сами втридорога продают. До чего ни доведись, – бабе платок, сказать, и то – в Богульшанах двугривенный, а у нас, гляди, четвертак. Уж про соль да про крупу сам знаешь.

– Что и говорить, – подхватил третий. Заводские-то хозяева почище помещиков. Еще наш, сказывают, не самый злодей. У Демидовых, слышно, того круче.

– Зато авзянские-то все, слышно, и разбежались, чуть им указ объявили. А нам, вишь, работать от царя велено. Одно вот – почто он разноглазого оставил?

– Дело будто знает, – проговорил Аким. – А государю оружие требуется. Хлопуша-то его пристращал, Беспалова-то, так я полагаю. Сказал ему, что государь-батюшка работных людей в обиду не даст. Вот Иван – тот, с деревяшкой, видали? – его к нам царский полковник прислал, так он Петра Федоровича сам видал. Говорит – вот как царь-батюшка работных людей жалует.

– Сам видал, говоришь? – протянул Силантий. – Вот бы порассказал нам чего. Послушать бы.

– Ушел он, – сказал Аким, – его полковник на другой завод послал, на Белорецкий, чтоб он наперед разведал, есть ли там у заводских согласие до Петра Федоровича приклониться. Вот у нас по своей охоте приклонились, – с досадой прибавил Аким, – а чего делают! Государю оружье требуется супротивников воевать, а у нас, вишь, гулянка пошла. И чего разноглазый наш праздник надумал?

– Ничего, – сказал Дрон из отделочной, – погуляют, а там круче примутся. А вот обида – бродягу-то мы упустили, не расспросили про царя-батюшку.

– Я-то тоже не видал, как он уходил, – сказал Аким, – не отдал ему указ царя Петра Федоровича, что он мне дал.

– Тот, что ты с крыльца читал? – спросил Силантий.

– Нет, иной, – сказал Аким. – Больно хорошо написано. Слеза прошибает.

– Может, почитаешь нам? – сказал один из рабочих.

Акиму и самому давно хотелось этого, только он не знал, захотят ли рабочие слушать.

– Ладно, – сказал он. – Идемте коли в мою избу. Холодно тут чего-то. А там я к Беспалову схожу, попеняю ему на праздник.

Глава вторая

– Цып, цып, цып! – звал бродяга, стоя у забора управительской усадьбы. – Ишь, сколько их тут! Не перечесть, – бормотал он, бросая крошки в целое пернатое море, заливавшее весь двор усадьбы. – Да что, не кормят их, что ли? – удивлялся он, глядя, с какой жадностью накидывались птицы на крошки.

– Эй, ты, малый! – окликнул он рабочего. Тот стоял на крыльце людской избы и что-то смачно жевал. – Подь-ка сюда!

Большеротый парень в розовой рубахе потянулся, поскреб сквозь рубаху грудь и стал пробираться через птичье море, расталкивая ногами крякавших уток и хлопотливо клохчущих кур.

– Чего у вас до сей поры птица не кормлена? – спросил бродяга парня. – Птичница где?

– А у нас птичницы и нет вовсе, – осклабился парень. – Работник был приставлен, убирал за ей, за птицей. А корм завсегда сама хозяйка, Марфа Петровна, задавала.

– Врешь? – не поверил бродяга. – Барыня ж она. А барыни разве чего понимают?

– Наша вот как понимала. До всего сама доходила. Ты нонче не гляди. Казаки-то всё как есть тут разорили. Чуть всю усадьбу не сожгли. Марфа-то Петровна наша в дому и погорела, в дыму задохлась. Пробовали мы отхаживать, да где там. Померла. Да и то сказать, чего бы ей одной-то у пустого места толочься. Раньше-то поглядел бы ты, чего у нас было. Хозяин тут приезжал, Твердышев, Яков Борисович. Диву давался. «Вам бы, – говорит, – Марфа Петровна, во дворце мадамой быть. Такого порядка и там не видно». Парники больно одобрял. «В этакое, – говорит, – время, – на пасху он приезжал, а пасха в тот год ранняя была, на снегу, – а вы, – говорит, – меня и огурчиком, и салатом, и земляникой потчевали. Я, – говорит, – в Петербурге всем про то расскажу». А теперь, гляди, тех парников и звания не осталось. Сад тоже – яблони у нас были посажены, сливы, вишни. Всё обломали – погреться, вишь, захотелось, костер развели. Голые стволы стоят.

– Это что и говорить, – усмехнулся бродяга, – либо полон двор, либо корень вон.

– И то до кореня все извели, Дадут ли, нет ли в том году яблони цвет, бог его знает. – А ты что, в саду, что ли, работал?

– То-то что в саду. Садовник я. Лучше бы уж в казаки взяли. Чего ж я при пустом месте делать стану?

– Не горюй. Было бы семечко, проживет и Сенечка.

Парень разинул широкий рот.

– А ты отколь, знаешь, что меня Семеном звать?

– По роже видать. А за птицей кто у вас ходил?

– Потап. Да, говорю, его в казаки забрали. Теперь все одно резать будет птицу разноглазый. Бабы ж у его нет, где ж ему с этаким хозяйством.

– Эх, – с досадой сказал бродяга, – как это можно, чтобы птицу зря резать. Достается же этакое богатство, кто и обойтиться с ним не знает как. Да мне бы курочку да петушка да утиных яичек хоть пяток. Как курочка нанесла бы яичек, я бы ей и утиных подложил. Глядишь, через полгода у меня и цыплята, и уточки. А там, может, и гусиных яичек парочку раздобыл бы… Эх! бывает же людям счастье. Вот уж правда говорится – не в коня корм.

– И то – тебе бы! – захохотал парень во весь свой большой рот. – Чай, живо бы в кабак спустил.

– У, дурень полоротый, – рассердился бродяга. – Пьет человек с горя. А кабы мне бы землицы да избенку да птицу… – Бродяга даже глаза прижмурил, и его обветренное, жесткое, как лубок, лицо, с хитрыми морщинками вокруг глаз, расплылось в блаженную улыбку.

Парень еще больше захохотал, ударил себя по ляжкам, крикнул:

– Помещик одноногий! – и убежал куда-то в глубь двора.

Бродяга сердито плюнул, потом оглядел все еще крякавших на разные голоса птиц и стал озабоченно рыться у себя в кошеле.

Он вытащил оттуда зачерствевший как камень ломоть хлеба и начал с усилием расщипывать его.

Когда Аким подходил к усадьбе, он издалека заметил, что кто-то стоит у забора и бросает крошки птице.

– Тяга, тяга, тяга! – пел знакомый голос.

– Господи, да ведь это ж Иван, – удивился Аким. Он так не ожидал увидеть его, что и не узнал сразу, не заметил деревяшки.

– Иван! – крикнул он подходя. – Ты чего ж здесь? Ведь тебя Хлопуша на Белорецкий посылал.

Бродяга обернулся к нему.

– На посылки всяк хват. Ну, а у меня, чай, нога-то одна. Поберечь надо.

– Да ведь как же? – пробормотал Аким. – Ну, как там…

– Не зуди. Поспею. Гляди, гляди, гусыня крыльями-то, крыльями… Не пускают утку к корму. Птица, а своих жалеет. Тяга, тяга, тяга! Сюда, сюда!..

Он заковылял вдоль забора, бросая крошки хлеба.

– Не дала, ведьма, зерна. Жаль ей, чортовой затычке, хозяйского добра. Последние корки нащипал, – сказал он с досадой.

– Ты про кого это? – спросил Аким.

– Да как же. На поварню заходил, стряпуха там, – сам, говорит, садись, похлебай щей, а овса не дам… Да когда она овес любит.

– Кто?

– Да гусыня. Кто! Овсом их первое дело. Жирные будут. Птицу понимать надо.

– Ты где ж это за птицей-то ходить научился?

– А у кума в Раненбауме. Баба евоная вот гусей развела – прудок там около. Во дворец поставляла… Житье! Ужо, как Петр Федорович на царство сядет, беспременно мне хуторок велит дать.

– Эй, прохожий человек! – крикнул издали веселый голос. – Чего ж не идешь! Сказал – поднесу!

– Иду, иду! – заторопился бродяга. – Не бойсь, – подмигнул он Акиму. – Я живо – ино лётом, ино скоком… а ино и под стол ползком…