Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 59)

— Вот! — многозначительно заметил Лихота-старший. — Эта девушка честна. Бог будет милостив к ней.

— Тебе дано право говорить от Его имени? Кем? — Вика напряглась, прикрыла рану рукой, готовясь к удару. Лучше бы ударил по лицу. Пусть так. Лишь бы не в рану! Именно так поступил бы Терапевт. Но если он ударит по лицу, будет шанс вывернуться. Лицо Саввы Лихоты сделалось похожим на посмертную маску его же самого. Только глаза непрестанно двигались.

— Послушайте… — Вика поднялась, превозмогая слабость, встала с кровати.

Оба Лихоты — и отец, и сын — значительно выше её ростом, и ей пришлось бы подняться на цыпочки, чтобы видеть глаза отца Ярослава.

— Послушайте! — тихо сказала она. — С вами говорит не Бог. Понимаете?

Савва отшатнулся. Вика попыталась ухватить его за рукав, но он с яростью вырвал руку. Она не устояла, повалилась на кровать. Оба Лихоты выскочили за дверь. Сквозь пульсирующую в боку боль, Вика слышала их голоса.

— Моя мать умерла сама, а семью Виктории убили. Произошло кровопролитие, отец, — говорил Ярик.

Ответы Лихоты-старшего, длинные и бессвязные, напоминали шипение и гул слетевшей с правильной волны радиоточки.

— Я прошу тебя не запирать её, — упрашивал отца Ярослав. — Она дочь Ивана Половинки. А кто такой Сильвестр? Ну?.. Нет, я не могу всё время быть с ней. У меня дела. Осенью надо возвращаться в университет, а срок сдачи работы ещё раньше. Я должен её завершить. Мне надо в Пустополье, понимаешь?

— …там гибнут люди… убийства… резня… — гудел Лихота-старший. — Твой наставник в плену, а ведь он герой трех войн!.. не побоялись даже меня, не говоря уж о Божьем гневе… я потерял твою мать… я не могу потерять тебя…

Ах, как всё незатейливо в этом скучнейшем из миров! Жил человек. Умер человек. При каких обстоятельствах это случилось — какая разница? Они-то помнят об умерших, и память эта доставляет им одинаковые страдания. Наконец Вика нашла в себе силы подняться и выглянуть в коридор.

Взгляд Лихоты-старшего беспорядочно блуждал по пустым стенам. Время от времени губы его начинали двигаться, тогда взгляд словно проваливался внутрь черепа, на лбу выступала испарина. Ярик смотрел на Вику, кивал, двигал бровями, призывая успокоиться.

— Мы будем молиться за упокой души моего друга Половинки и его жены Галины, — гудел Савва Лихота.

— Мою мать звали не Галина. И не надо ни за кого молиться. Для вас молитва — что затычка или прокладка. Где потекло красненькое — туда и подтыкаете. А мою семью оставьте в покое! — И откуда только сил нашла для такой длинной речи. Слезы потекли по щекам, сопли — из носа. Она живет, плачет и злится — всё как обычно!

— Мы имеем дело с ещё одной разновидностью Ивана-родства-не-помнящего? — Лихота-старший с холодным любопытством смотрел на Викины слёзы.

— Она больна, отец. Её оклеветали! Она долго скиталась. Жила вне дома, без семьи, — снова заговорил Ярик. Он сжимал его правую кисть в своих руках, гладил ладонь ладонью, будто втирал в кожу целебное снадобье. Внезапно Лихота-отец улыбнулся. Лицо его ожило, задвигалось, подобно таящему льду на весенней реке.

— Так делала твоя мать. Знаешь, а я ведь до сих пор помню её… — Он сжал ладонь Ярика.

— Мы с тобой сироты. И эта девушка — дочь твоего друга — тоже сирота.

— У меня нет друзей. Вот только твоя мать…

— И господин Сильвестр тебе не друг. Он ведь просто наемник. Правда? А этой девушке нужен дом, тепло, медицинская помощь, — увещевал Ярик.

— Мы можем дать всё это ей! — отозвался Лихота-старший наконец. — Я закажу отцу Борису молебен и тогда…

— Виктория Половинка сидит в нашем доме под замком, — многозначительно напомнил Лихота-младший.

Лицо Саввы потемнело, но взгляд сделался осмысленным.

— Это необходимая мера после стольких диверсий, — проговорил он. — Господин Сильвестр должен провести полное дознание…

И снова говорильня о Боге и дьяволе, но теперь Ярик почтительно и не прерывая слушал отца. Лишь когда тот сам остановился, упомянув о длительной командировке господина Сильвестра, Ярослав позволил себе подать голос:

— Вот и хорошо. Пусть в его отсутствие дверь в апартаменты Виктории остается не запертой.

Он ушел вверх по лестнице следом за отцом, а Вика осталась стоять в распахнутых настежь дверях своей темницы. Она чутко прислушивалась к звукам дома. Вот тихо посмеиваясь, переговаривается прислуга на кухне. Звенит посудой, чем-то трещит, стучит, чиркает. Вот тарахтит двигатель и тихо наигрывает рэпчик. Слова и музыка её любимой группы нравятся кому-то ещё в этом доме.

— «Жизнь тлеет чуть криво, как папироса, дым ест глаза и оттого слёзы, а на сердце так тихо и легко — другие тоже не уйдут далеко»[17], — тихонько подпевая едва различимой за домашними шумами музыке, Вика отправилась на поиски курева.

Она пошла на грохот и звук голосов — на кухню.

— О! Наша болявая! — приветствовала её говорливая и веселая повариха. — Поесть?.. Нет?.. Тогда чего тебе? Доктора?..

— Курить. — Вика ткнула пальцем в сторону парнишки, чуть старше её годами, наголо бритого и с сигареткой в зубах.

— Дай ей! — распорядилась повариха. — Да ступайте на двор. Не смолите тут!

Паренек просто протянул ей початую пачку «LM». Вика осторожно выползла через узкую дверь кухни на задний двор, где её мгновенно оглушили грохот и блеск Ярикова байка. Ярослав тоже заметил её, поднял руку в прощальном жесте, но даже не притормозил. Его «мерседес», грозно рыча, скрылся за углом дома. Вика присела на ступени крылечка рядом с курящим пареньком. Она откуда-то знала его — серый мышонок, проворное и тихое существо, работающее по ночам. Разведчик? Бармен в спортбаре?

— По Пустополью давно гулял? — спросила она просто так.

Парнишка ткнул безымянным пальцем в шею, чуть выше кадыка и отрицательно помотал головой.

— Не можешь говорить? — спросила Вичка.

За её спиной хлопнула кухонная дверь. Повариха вынесла на крыльцо два стакана жидкого компота из прошлогодних сушеных абрикосов.

— Как же он поговорит с тобой, если ему по осени ваш Данила язык отрезал вместе с гландами? — хмыкнула она. — На живую резал, сволочь, без анестезии. Вот поймать бы его и яйца оттяпать! Недаром Яночка от него сбежала!

— Яночка здесь? — Вика не удивилась, спросила просто для поддержания разговора.

Она осторожно посматривала на паренька. Тогда они со Стасом увязли в грязи чуть южнее Лисичановки. Пришлось принять ночной бой. Потом хоронить двоих двухсотых. Не ночевали в штабе трое суток, а Терапевт в это время разошелся не на шутку. Переборщил он с этим пареньком, действительно «удалил гланды» — так он это называл. Но Стас не позволил Чулку его избивать и потом отпустил.

Странное дело! Находясь в доме врага, в том самом месте, которое не один раз пыталась взять штурмом — зачем? — она теперь чувствовала себя, как дома. Враждебное гнездо Лихоты вдруг стало ей милей отчего дома и штаба Землекопов в горном училище.

Вика допила компот, вернулась в свою подвальную келью и крепко уснула.

Пробуждение оказалось тихим и приятным. Немного смущало долгое уединение, но дверь её комнаты теперь не запиралась снаружи. Несколько смущал странный факт — комната находилась в подвальном этаже. Крошечное, всегда, даже в самый солнечный день, пасмурное оконце ютилось под потолком, а переселиться в верхние апартаменты Вике не предлагали, но она могла беспрепятственно бродить по огромному, пахнущему необжитым жильем дому.

Во время следующей прогулки она встретила Яночку, но старая знакомая дичилась, не желая узнавать. Вика смотрелась во все встреченные ею в доме зеркала. Конечно, она пока перемещается, цепляясь за стены, скособоченная и лохматая, потому что не в силах толком помыть голову. Конечно, она бледна, и с лица её не сходит затравленное, кроличье выражение. Но она вполне узнаваема. Разве нет?..

Сомнения её разрешил родич — Витек Середенко. Этот прямо пояснил, что опасаясь наказания, не станет вступать в сношения с ней. Вику развеселила фраза «вступать в сношения», и она опять успокоилась.

Кто-то указал ей на филенчатые, выкрашенные странной салатовой краской двери. Будто бы за ними располагались комнаты хозяйского сынка. Вика подходила и к ним. Зачем-то дергала за ручку. Неужто решилась бы войти в отсутствие хозяина?

Очень не хватало оружия. С АКМ совсем хорошо жить, даже если рана ещё не зажила и голова давно немыта. Мало ли кого встретишь во вражеском гнезде? Осмотрев каждый коридор и те из комнат, посещение которых представлялось ей безопасным, Вика зареклась подниматься выше первого этажа, где находились кухня и некоторые хозяйственные помещения, в том числе прачечная и баня. Странный дом — гибрид казармы и аристократического особняка — не очень-то соответствовал её представлениям о семейном гнезде.

От былой утонченности, обретенной вместе с подарками Стаса Рея — изысканными ароматами, шелковым бельем — не осталось и следа. Доктор обрядил Вику в простецкое трикотажное бельё, мужскую толстовку и спортивные штаны с манжетами. Одежда была ей не по росту — штанины и рукава пришлось закатать.

Вика догадывалась: одежда принадлежит Ярику, и только бельё куплено специально. С трусов и майки даже не срезали ярлыки, не простирнули, только наскоро провели горячим утюгом — и всё. Она хватала себя за подол рубахи, принюхивалась, пытаясь запомнить его запах. Здесь, под крышей странного дома, он показался ей совсем иным, не экзотическим персонажем голливудского фильма, не чужаком, идеально выучившим её родной язык.