Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 18)

Мимо Травня по раздолбанному тротуару спотыкаясь шла женщина с сумкой. Сутулая спина, выцветший платок на голове, обута в бесформенные, утратившие цвет ботинки.

— А что, тетенка, в город часто ракеты прилетают? — окликнул её Травень.

Женщина не обернулась. Чудеса! Или местные жители решили перенять московские манеры?

— Здравствуйте! — Травень заглушил двигатель и выбрался из автомобиля. Он в два прыжка нагнал женщину. Тронул за локоть со всей возможной деликатностью:

— Тетенька…

Эх, мастерство не проспишь и не проспоришь! Он смог избежать удара под дых.

— Рад, что обратили на меня внимание!

— Какая я тебе тетка? — буркнула дама, оборачиваясь.

Нижнюю часть её лица закрывал платок, но глаза, лоб и скулы принадлежали несомненно молодой женщине. Травень успел рассмотреть едва наметившиеся продольные складочки на переносье и сеточку у внешней стороны глаз.

— Говори быстро. Что надо? Ты военный? Землекоп? Если — нет, тогда…

Сумка с грохотом упала на тротуар, а женщина извлекла из кармана электрошокер. Говорила она странно, шамкала по-старчески, будто челюсть вставную позабыла дома в стаканчике.

— Я родился здесь, но давно…

— Приезжий?

— Да.

— К Землекопам приехал наниматься?

— Ну не совсем.

— У Пастухов платят больше.

— Сколько?

— Если в евро, то по сотне в месяц.

— Я хотел узнать за ракеты. Что, часто пуляют?

Женщина, словно испугавшись чего-то, обернулась на разрушенный дом. Край косынки, закрывавшей лицо, сполз на шею. Травень увидел свежий, розовеющий шрам. Он пересекал нижнюю губу, подбородок и нижнюю часть левой щеки.

— Проклятые Пастухи! Спасу от них нет! — Она схватила сумку и кинулась к поваленному забору. Травень нагнал её, помог перебраться через завал.

— Наверное, надо тут всё разгрести, — бормотал он, отводя взгляд от её изуродованного лица. А она, больше не пряча увечье, в двух словах, на ходу рассказала ему о своих утратах: родители, муж, старший из сыновей. Зато младшая сестра и младший мальчик выжили.

— Забор чинить некому. — Она уже стояла у разрушенного крыльца, спиной к перекошенной двери и в упор смотрела на Травня. — Ракеты по городу пускают часто. Раз в месяц — обязательно. И наши защитники пока ничего не могут с этим поделать.

— Но на каком основании?

— Та Лихоту будто б выбрали мэром. Но бюллетени подделали. Тут кое-кто стал суетиться, бунтовать. Кто-то бандитствовал, кто-то подзуживал. Но всё бы ничего, если б… — Она внезапно замолчала, словно устыдившись собственных речей.

— Что? — Травень схватил её за руку. Женщина отшатнулась. — Говори!

— Всё бы ничего, если б не ракеты, — проговорила она. — Лисичановки считай что нет, и теперь они долбят по городу. Может, хватит уже, а?

— Намеренно уничтожают мирных жителей? Куда же смотрят власти?

— Власти? Власть тут — Савва Лихота. Он как бы избран, но наши защитники не согласны с результатами выборов.

— Ваши защитники? Кто они? Землекопы?

Она поставила сумку на землю и снова взялась за электрошокер.

— Я понял. Ракеты прилетают раз в месяц. На большее количество зарядов у Пастухов нет бюджета. У Землекопов дальнобойной артиллерии нет, и они попросту сидят у вас на шее. Ты правильно и красиво говоришь. Неужели учительница?

— Преподавала в музыкальной школе.

— Да ну?! Значит, музыкалка всё ещё работает?

— Да. Детишки исправно ходят на занятия.

— Хор и оркестр?..

— Да. Всё работает. Мы не сдаемся. Стараемся поддерживать нормальную жизнь.

— А как же…

Их разговор прервал детский плач, внезапный и пронзительный. Женщина заволновалась.

— Простите. Я больше не могу говорить…

— Ваш ребенок болен?

— Нет… уже нет…

Прежде чем она скрылась за скособоченной дверью, он успел сунуть в её ладонь горсть мятых купюр.

Травень вернулся к «туарегу». Только проехав целый квартал, он вспомнил, что позабыл спросить имя музыкантши.

Теперь Сашке надо добраться до центра города. Там, в многоквартирном доме, живет семья Половинок. Но для этого необходимоо пересечь весь Пролетарский район, сплошь состоящий из одноэтажных домов с садами и огородами. С предприятиями торговли и общепита в этой части Пустополья и в прежние времена было плоховато, а Травню надо купить хоть каких-то гостинцев. Не являться же в дом друга после долгой разлуки с пустыми руками.

На левой обочине приткнулся ларек: железные стены, крошечные, зарешеченные оконца, кривая, рифленая крыша. Над кровлей — многообещающий, расцвеченный бутафорским салютом, плакат «…да и выпивка». Букву «е» из слова «Еда» снесло осколком. Этот нюанс сделал плакат ещё более живописным. На площадке перед ларьком припаркована разнообразная техника. Среди прочей штампованной дребедени — «жигулей» с литыми дисками, зеленого мотоцикла «Ява» с коляской, нескольких древних иномарок — выделялась пятнистая «Нива» с крупнокалиберным пулеметов в кузове. Настоящий «джихадмобиль».

Улица перед магазинчиком была пустынной, если не считать трех мужиков, оживленно обсуждавших что-то у задка «Нивы». Травень остановился, опустил окно «туарега». Одного из троих — Витька Середенку — он узнал. Младший брат Гали Половинки казался сильно утомленным, он стоял низко склонив голову, опираясь обеими руками о полик кузова «Нивы». Бледный, покрытый испариной лоб его, прикрывали буйные вихры. Он жевал перепачканную кровью бороду. Двое других — точно не местные! — подпирали его плечами с обеих сторон.

Один — широкий, рыжий, в высокой каракулевой шапке, с густо подернутой серебром бородой — скорее всего, уроженец республик Северного Кавказа. Другой — гладко бритый, черноокий, носатый, хрупкого сложения. Все трое одеты в камуфляж и обуты в берцы. На Витьке Середенко оружия не было видно, а у его товарищей на плечах болтались ремни АКМ.

Травень припарковал «туарег» так, чтобы иметь возможность слышать разговор, но товарищи Витька молчали, сосредоточенно покуривая самокрутки. Один из них, гладко бритый и носатый, стрелял в Травня острым взглядом.

Сашка учуял сладковатый душок самокруток. Хороши дела в Пустополье! Средь бела дня возле ларька с бухлом уроженец кавказских республик курит марихуану и замешивает бока исконно местному бухарику, безобидному в общем-то Середенке! Носатый, метнув очередной взгляд в сторону Травня, врезал Середенке по уху, а тот даже ладони не приложил к ушибленному месту. Похоже, запястья его были скованы наручниками. Видно, дела у Витька реально плохи. Заперев «туарег», Травень подошел к «Ниве». Бритый хлюпик посторонился.

— Привет, Витек! — Сашка хлопнул Середенку по плечу. Тот обернулся, глянул на Травня мутным взглядом, будто и не признал. Двое чужаков пока молчали, не двигались, не спускали с Сашки чужих глаз.

— Что, неважные дела? — как ни в чем не бывало, продолжал Травень. — Я слышал и про Галю, и про…

— Ты про Половьинок говоришь?.. На кладбище оба. Жалость такая… — Бритый говорил с едва уловимым акцентом.

Славянин, но не русский. Серб? Хорват? Словенец?

— Сам с Белграда? — спросил Травень.

— Нови Сад, — был ответ.

— А ты-то кто? — встрял кавказец. — Из каких краев? Зачем интересуешься?

— Не тобой интересуюсь, а Витьком Середенкой. Он друга моего, Ивана Половинки, жены младший брат. А вы чьи?

— Клоуна и меня, Чулка, в Пустополье каждый знает! — Бородач бросил самокрутку на землю.

Витек по-прежнему молчал, будто происходящее вовсе его не касалось.

— Половьинки на кладбище. Обе, — повторил тот, кого назвали Клоуном. — Я могу показать, гдие…

— Витек мне покажет. Да, Витек?

— Ниет! — Клоун лучезарно улыбался. — Витейек пойдиет к Матадору. Витеек…

В нагрудном кармане бородача ожила рация. Эфир защелкал, засвистел, зашипел по-гадючьи и, наконец, разродился командирским баритоном: