Татьяна Беспалова – Брат мой Авель (страница 9)
Вторжение…
Отец принимал решения быстро, и 23 февраля 2022 года мать Авеля и его сестра улетели в Милан, рейсом Pegasus Airlines через Стамбул. Через пару дней Авель узнал, что любовница отца, некая Влада, отбыла обживать их семейное гнездо в Канаде. Третья женщина Святослава Гречишникова оставалась пока в Харькове, исполняя обязанности при высокой должности в мэрии города.
Отец всё решил за своих женщин. Третья необходима была для каких-то нужд бизнеса в Харькове, потому она и осталась. Авель знал, что эта женщина ещё более русская, чем они с отцом, имеет гражданство эрэфии и хитрые связи в каких-то близких к высоким кругах. Поэтому и нужна.
Авелю отец советовал убираться от Харькова подальше, желательно в ту же Канаду. Отец сказал, дескать, мать будет очень переживать, ведь Харьков обстреливают, в домах перебои со светом и отоплением, но дело не только в этом.
Отец говорил много, пространно.
Зима закончится, наступит весна. Это объективный процесс, он от нас не зависит – мы ему либо соответствуем, либо нет.
С началом войны меняются правила жизни, а через это идеология и политика. Правила жизни – это парадигмы, принятые добровольно большинством. Правила жизни неотвратимы, как смена времён года.
Идеология «деньги как цель» закончила своё существование. На смену ей придёт что-то другое. Что же? Искусство выживания любой ценой?
В ближайшем будущем богатство общества определяется количеством свободного времени, которого будет становиться всё больше и больше, так как идёт вытеснение человека из технических систем. Это свободное время человек обязан тратить на саморазвитие. Но это после войны, а сейчас и на ближайшие десять лет главное – война.
Деньги как цель уходят. В центр становится человек – воин, который доказал, что любит эту страну, готов отдать за неё жизнь, переступая через свой инстинкт самосохранения.
На войне рождаются новые правила жизни. Новая идеология. Новый человек. Новое сознание.
Украинский фашизм – это плохо, но это временная реакция общества на тяжкие испытания, как сыпь при заболевании ветрянкой. Печально, противно, тем более ввязываться в это не стоит. Лучше делать вид, будто никакого фашизма нет.
Отец говорил, меря свой огромный кабинет шагами. Тридцать шагов к двери. Тридцать шагов обратно к столу. На его пути лежала шкура медведя, на которую он почему-то избегал наступать. Авель полулежал на широком и длинном оббитом ароматной кожей диване. Его запах так походил на запах салона «ягуара». Расслабленная поза Авеля не являла неуважения к старшему родственнику, к главе клана. Наоборот. Из всего американского, перенятого русскоязычными людьми за последние тридцать лет, Святослав Гречишников более всего ценил эту расслабленную демократичность манер, без обычной нашей торжественной зажатости, без восточного архаичного нарочитого почитания. Но суть отношений сына и отца от этого не менялась.
Иначе говоря, Авель позу мог принять любую, но принимать решения относительно его действий – это право Святослав Гречишников, следуя патриархальной традиции, оставлял за собой. Авель чувствовал, что и на этот раз отец всё уже решил относительно своего единственного сына. Авель знал и о переносе бизнеса с украинских площадок в Канаду. Неужели отец думает, будто Авель станет проводить время своей жизни в кабинете, в амплуа топ-менеджера, опричника собственного отца?
– Я представляю себя совсем в другом амплуа, – тихо проговорил Авель, когда отец взял короткую паузу.
– Амплуа? – отец усмехнулся. – Я наслышан о твоём увлечении рэпом. Американщина, Голливуд, их поп-культура буквально заполонила всё. Вы, ваше поколение уже безвозвратно скроены по их лекалам. Впрочем, это хобби, которое не должно мешать бизнесу. Ты займёшься…
Когда дело касалось бизнеса, отец умел чётко ставить задачи. Учёба в аэрокосмическом университете имени Жуковского тоже была его установкой. Отец всегда рассуждал здраво, но он упустил из вида главное: Авель – мужчина. А мужчина принимает решения сам, без оглядки на родственников и женщин, просто без оглядки на кого-либо. 1 марта 2022 года Авель Гречишников вступил в батальон «Кракен»[4] именно потому, что его отец утверждал: фашизм – это плохо. В этом глупом, в общем-то, деле помощь ему оказали кореша из секции самбо, которую Авель посещал в течение последних восьми лет.
В «Кракене» командиры приняли Авеля с распростёртыми объятиями. Ещё бы! Сын известного человека, предпринимателя, олигарха, инвестора, стартапера, благотворителя и прочая, и тому подобная! Такая замечательная новость тут же оказалась в лентах новостей Facebook, Twitter и Instagram[5]. Тогда по социальным сетям разбежался короткий ролик: Авель, одетый с ног до головы в пиксель с шевроном «Кракена» на рукаве, в шлем Ops Core, с защитой шеи и плеч, в плитнике, в комплекте баллистики (грудь, спина, бока), защите паха «АРС», с абдоминальным модулем защиты, анатомическим поясом, пятиточечником раскладным, подгранатником, подсумком, аптечкой поясной, сбросом для магазинов и огромным ножом за голенищем берца. Масса всего обвеса составила не менее 15 килограмм, но Авель вполне узнаваем и он читает рэп: «Работа у нас такая, забота наша простая: жила бы страна родная и нету других забот»[6]. Ролик собрал тысячи дизлайков со стороны патриотов и десятки тысяч лайков со стороны противника.
Командир сказал Авелю коротко и веско:
– Это не твоя ошибка, брат. Ролик надо удалить.
До отца новость дошла через двое суток, когда Авель уже отправился на первое боевое задание. Отец мог бы предпринять соответствующие меры незамедлительно, но он выжидал полтора месяца, прежде чем вмешаться.
Впрочем, по порядку, но коротко.
В казнях русских пленных Авелю поучаствовать не довелось. Господь не попустил, а действовал Он руками давнишнего отцова вороватого клеврета, который какими-то мутными путями занял в «Кракене» должность эквивалентную должности завхоза. Этот клеврет пытался оберегать сынка знаменитого человека и собственного благодетеля. Он не столько ограждал от опасностей, сопряженных с участием в боевых действиях, сколько, действуя с прозорливостью взрослого и бывалого в разных передрягах человека, оберегал именно от участия в расправах. В самый решительный момент он выдавал Авелю глупейшие на первый взгляд и трудновыполнимые поручения, которые тот, повинуясь армейской дисциплине, вынужден был исполнять.
Бестолковая суета, связанная с исполнением различных глупых поручений, никакого отношения не имеющая к настоящей боевой работе, Авеля раздражала. Он не понимал, что это и есть везение. Однако везение рано или поздно заканчивается, и ровно через месяц после приёма в «Кракен» Авель, как говорится, наступил на мину.
Вернувшись из очередного «поиска» – искали «спящие ячейки», или, иными словами, выявляли среди деревенских сочувствующих русским оккупантам, – они с отцовским клевретом застали сослуживцев за «разборками с москалями». «Москалями» именовались молодые ребята, скорее всего, с соседней брянщины, из тех, что по мелочи приторговывали, наваривая на разнице цен на топливо, алкоголь, табак и прочую бакалею. Продавали парням, мужикам, бабам, идентичным по уровню достатка, точно таким же, как сами. И называйте их как хотите, хоть хохлами, хоть москалями, сути их идентичности это не изменит. По дурости или по пьяни эти «москали», зарулившие в расположение «Кракена» на пикапе, ради куража ли или просто играючи, нарисовали на кузове автомобиля ненавидимую в Украине большую латинскую букву Z. За это их теперь и казнили. Руководил казнью британский инструктор, человек неопределённых лет, смуглый, как индус, испитой и искуренный, как питерский бомж. Казнили их медленно, мучительно. Инструктор, имени которого Авель не пожелал запоминать, привлёк к процессу мучительства всех, кто попался на глаза. В момент появления Авеля все три «москаля» валялись под ногами у своих палачей в луже крови, но были ещё живы. Они не просили пощады. Только смотрели по-звериному. Страшная в своей средневековой жестокости сцена разыгралась возле гаража, под широким навесом, где хранились канистры с дизелем и всевозможные механические приспособления, необходимые для ремонта колёсной техники. Площадка освещалась двумя прожекторами, и утечь с неё незамеченным не представлялось возможным. Испитой взор англичанина был по соколиному остёр, подмечал все нюансы. Такой спуску не даст.
Верный наперсник Авеля тут же вынул из его рук и разрядил оружие.
– Тебе не надо принимать в этом участия, – прошептал он. – Англичанин хочет повязать всех преступлением, потому что казнь русских – это преступление, которое никогда не простится. К тому же они, как мне кажется, и не военные.
Авель сомкнул веки, пытаясь отгородиться от ада. Он затянул тихо, себе под нос песню. Кажется, то была «Дивлюсь я на небо – та й думку гадаю». Ему хотелось слышать только собственный голос и слова Михаила Петренко, а не вопли истязаемых «москалей». Авель чувствовал и присутствие своего опекуна. Тот стоял совсем рядом, навалившись на Авеля плечом.
Через несколько минут Авель не услышал, но почувствовал, что вопли пленных затихли. Тогда он осторожно приоткрыл один глаз, затем второй. Его взгляд уперся в складчатое и смуглое лицо английского инструктора. Тот смотрел на Авеля внимательно. Примерно с тем же выражением посетители в музее рассматривают живописные полотна малопонятных им постмодерновых художников.