Татьяна Беспалова – Брат мой Авель (страница 10)
Да, англичанин рассматривал Авеля, как неодушевлённый предмет, и это обстоятельство заставило его вспомнить об огромном тесаке за голенищем. Но способен ли он, сможет ли воткнуть лезвие в глотку англичанина?
Пленники лежали в свете прожекторов неподвижно. Авелю уже доводилось видеть мертвецов. Он уже научился отличать неподвижность спящего или впавшего в беспамятство человека от мёртвой неподвижности тела, разлучённого с душой. Всего их было пятеро, но один отличался от четверых своих товарищей. Прерывисто, неровно он всё ещё дышал.
Англичанин проследил направление взгляда Авеля и произнёс:
– One москаль жив. Сожгите его.
И он указал дулом автомата на канистры, выставленные в ряд у стены гаража.
– Какой в этом смысл? – проговорил опекун Авеля. – Остальные мертвы. Истязать их страхом не получится. А этот… Он без сознания. Какой смысл его жечь?
– Humanism? – усмехнулся англичанин.
– Здравый смысл, – возразили ему. – Соляра – необходимый на войне ресурс. Зачем тратить его попусту?
Говоря так, опекун крепко удерживал Авеля за запястье. Он был прав, потому что намерения его подопечного поменялись. Авель более не намеревался отгораживаться от этой ужасной ситуации. Левой рукой он выхватил из-за голенища нож, правую вывернул из клешни своего непрошеного благодетеля.
Авель сделал шаг вперёд, когда кто-то уже выхватил из ряда полную канистру. Самый ретивый или самый свирепый? Англичанин отскочил в сторону, когда Авель налёг грудью на ствол его автомата. Оглушительно щёлкнул предохранитель. Авель подался вправо. Кувырок, оглушительный запах свежей крови. Он смог побороть дурноту. Он сумел одним ударом в шею добить пленного. Прежде, чем потерять сознание, он убедился, что «москаль» мёртв.
Они говорили по-английски, не подозревая, что Авель понимает каждое слово.
– Кто этот дурачок? Он тоже русак? Ах, у вас тут всё так перепутано. Не поймёшь, где русский, где украинец.
– Это сын богатого человека. Говорят, его отец торгует оружием и имеет фабрику по производству снарядов в Канаде.
– Ну, тогда он точно украинец, но только сумасшедший. Впрочем, все богатые сынки одной национальности. Космополиты! А что такое космополит? Космополит – это слюнтяй и псих в одном лице. Он не выдержал вида крови… ах-ах-ах!!! Он не пожелал видеть настоящего допроса! Бррр…
И англичанин расхохотался.
– Я думаю, Гречишников оботрётся. Это пройдёт у него, – проговорил собеседник англичанина.
– Нет. От него надо избавляться. Отослать к папочке в Канаду.
– Папочка его в Харькове, и это человек с большими связами…
– В Украине все коррумпированы. Продаётся и покупается всё.
– При СССР отец Святослава Евгеньевича Гречишникова занимал высокое место в цеховой иерархии. Джем. Не слышали? Цеховики в то время являлись своеобразной элитой преступного мира. Джем слыл человеком с большими связями в самых высоких кругах. Способность завязывать связи с самыми различными людьми Святослав Гречишников унаследовал от своего отца.
– Украина – очень коррумпированная страна, – повторил англичанин.
– Мы живём по своим понятиям, – возразили ему.
– А надо жить по закону!
– Понятия – это и есть закон. Ссориться со Святославом Гречишниковым тут никто не будет. В Харькове, в конце бывшей улицы Карла Маркса, ранее Момрарской, а нынче улицы академика Ефремова, есть заведение с психиатрическим уклоном. Там за плату можно получить отдельную палату…
– Да ты дока в таких делах!..
– Станешь тут докой! Там уже обретаются двое наших. Пусть сынок Гречишникова к ним присоединится.
Авель смотрит в окно. Сквозь посеченные кроны тополей проступает остов полуразрушенного дома – обычная, тривиальная двенадцатиподъездная девятиэтажка превращенная ночным прилётом в символ этой войны: два подъезда обвалились, выбитые окна, как распахнутые в крике ужаса рты. Над завалами железобетонных конструкций муравьишками копошатся люди в светоотражающих жилетах.
Авель слышит голоса в соседних помещениях. Это медицинский персонал обсуждает подробности ночных событий. Говорят о том, что этой ночью Харьков сильно пострадал. На все завалы не хватает рук, разбирают медленно, а под завалами всё ещё могут находиться люди.
Тогда Авель решился. Он шёл по широким коридорам больницы, интуитивно определяя дорогу к выходу. Вдоль стен на скамьях сидели мужчины разных возрастов с перевёрнутыми, искажёнными болезнью лицами. Некоторые беспорядочно бродили, как броуновские частицы, из конца в конец коридора, от запертых дверей в палаты к окнам и обратно. Авель понял, что в дневное время пациентам психиатрической клиники находиться в палатах запрещено и только для него, сына Святослава Гречишникова, было сделано исключение. Однако никакие праздные догадки и умозаключения не собьют человека, у которого есть цель. А целью Авеля Гречишникова являлась девятиэтажка за больничным забором и погребённые под завалами люди.
Авель беспрепятственно вышел из больничного корпуса, но на КПП пришлось объясняться. Охранник отнёсся к его намерениям с сочувствием. Он лишь позвонил кому-то, прежде чем выпустить Авеля наружу.
Начальник спасателей, обладавший звонким командирским баритоном, оценив крепость его мышц, выдал ему светоотражающий жилет, каску и респиратор, указал место приложения усилий.
Спасатели работали слаженно, переговариваясь только по мере необходимости. Через несколько минут Авель уже знал всех по именам. Время от времени кто-то из них присаживался передохнуть, закуривал, жадно пил воду из пластиковой бутылки. Авель замечал на лицах новообретённых товарищей смертельную усталость на грани полной опустошённости. Лишь немного передохнув, они снова принимались за дело, словно двужильные карабкались по горе осколков, где вручную, где инструментом гнули арматуру, цепляли крючья лебёдки, ворочали тяжёлые железобетонные глыбы. Время от времени командирский баритон объявлял минуту тишины, и тогда всё затихало, превращаясь в слух. В такие минуты Авелю становилось страшно. Он желал погребённым под завалами мученикам мгновенной смерти, без осознания своей страшной доли, без последних мук сдавленного, израненного металлом арматуры тела.
За тяжёлой работой позабылись злоключения последних недель. Да какие там злоключения? Ну, стрессанул немного. Но руки-ноги-то целы, а остальное как-нибудь забудется. К злодейству он непричастен. Нет, не причастен!
От долгой работы его руки покрылись ссадинами, под ногтями запеклась кровь. За что бы он ни ухватился, на всём оставались его кровавые отпечатки. Но это всё не страшно. Это искупление. Впрочем, несколько фальшивое искупление, ведь больше всего он боится обнаружить тело человека, мертвеца, принявшего мученическую смерть. А превыше этого он боится наткнуться на живого ещё человека. Увидеть страдание снова? Нет, такой доли для себя он не желает, но и уйти с завала он не может, ведь другие спасатели уже привыкли надеяться на крепость его тела. Он, Авель Гречишников, большое подспорье на такой тяжелой работе.
Авель попытался молиться, но с непривычки молитва не шла на ум. Запеть? Но что же? Надо что-то оптимистическое. «Луч солнца золотого»? Пожалуй, нет.
– «И пусть под ноги одни ухабы судьба, как прежде, бросает мне. Ей благодарен за то хотя бы, что я летаю ещё во сне…»[7] Голос Авеля хрипел, дыхание сбилось, когда он, напрягая жилы, сдвигал в сторону тяжёлый обломок.
– Что же ты замолчал, сынок? Там был ещё припев, – проговорил кто-то совсем неподалёку. – Песня из фильма «Земля Санникова»?
– «И солнце всходило, и радуга цвела, всё было, всё было, и любовь была…»
Голос хрипел, срывался, не слушался, но кто-то рядом уже подпевал. Авель возвысил голос.
– Пылали закаты, и ливень бил в стекло. Всё было когда-то, было да прошло…
Сердце билось в рёбра. Он по-собачьи, ногтями отбрасывал обломки. Чьи-то проворные руки помогали ему. Чьи-то голоса подпевали довольно стройно. Кто-то уже пожимал и гладил выглянувшую из-под цементного крошева серую руку. В ответ она пошевелила пальцами. Они удесятирили усилия. Кто-то ломиком отвалил кусок старого железобетона, и они увидели лицо страдальца. Оно было так же серо, как и всё на этих скорбных руинах. Кто-то дал страдальцу напиться. Кто-то суетился и грёб, как такса в охотничьем кураже.
– Парнишка, ты пой, – прошептали серые губы. – Если б ты не пел, я уж и помер бы наверное.
Что же петь? Авель раздумывал недолго.
– «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери. Неужель ты ко мне? Верю и не верю. Падал снег, плыл рассвет, осень моросила. Столько лет, столько лет где тебя носило?»[8]
Кто-то хрипел и ругался. Кто-то крошил ломиком осколок плиты на более мелкие фрагменты. Вот из каменного крошева показались плечи страдальца. Вот выпросталась наружу вторая окровавленная рука.
– Тяни его!..
– Носилки! Где врач?!!
– «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря. Знаю – это было не зря…»
Страдальца унесли. Авель повалился сначала на живот, потом перевернулся на бок, а потом и на спину. В поясницу впился твёрдый осколок. Глаза уставились в зияющее бесстыдно голубое небе. Губы предательски дрожали. Щёки увлажнились.
– Не напрасно. Не напрасно было… – бормотал Авель.
– Поднимайся. Я помогу тебе, сынок…
Авель обернулся на знакомый голос. Отец! Как он оказался тут?