Татьяна Алхимова – Люмпены Маренго (страница 1)
Татьяна Алхимова
Люмпены Маренго
Глава 1
Я родился в день цвета маренго. Всю ночь шёл дождь, а когда приближающееся утро подарило надежду, капли его превратились в пелену тумана. Под ногами, над головой, за окнами большой больницы и в глазах матери отражался цвет асфальтовой безнадёжности, едва подкрашенный бликами голубой вывески. Моё появление на свет сопровождалось гулкой тишиной, нарушаемой быстрыми, уверенными шагами неонатолога и короткими фразами акушерки. Мать, ещё молоденькая, тщедушная – наивная душа в слабом теле – не смогла проронить ни звука, задушенная суточной усталостью и безнадёжностью положения. И я, её сын, тоже молчал. Смотрел на белый, туманный больничный мир маренговыми глазами.
Странно верить в удачу или счастье, если жизнь начинается со звонкого шлепка и заливистого плача боли. Я дышал, я видел и слышал, но не хотел оповещать округу о собственном появлении. Округе-то всё равно, а те, для кого сие событие имеет значение, и без истошного детского крика рано или поздно узнают о случившемся. Только никто меня не спросил. Как не спрашивали никого из тех, кто рискнул явиться на свет.
Своих родителей я не заслужил: они оказались слишком добрыми людьми, любили меня и делали всё, что требовалось, и даже больше. Отведённые государством три года для установления связи ребёнок-мать, матушка моя использовала как положено, всю себя отдавая любимому чаду. Кормила меня грудью, купала в тёплой, подсоленной воде, делала массажи и показывала разноцветные погремушки. По утрам вывозила гулять в ближайший к дому сквер, а по вечерам выставляла коляску на балконе, чтобы сон у её малыша был крепким и здоровым. Она без устали варила овощи и перетирала их в пюре, запекала яблоки, разминала в кашицу бананы; пела песенки и читали прибаутки, ласково гладила по головке перед сном; вязала чудесные шапочки и носочки. Между ужином и ежевечерней ванной её сменял отец. С ним тоже было хорошо: он показывал мне, что есть в нашей квартире и не боялся приучить к рукам; строил кривые рожицы и что-то говорил серьёзное.
Конечно, я сам этого не помню, но из рассказов родителей собрал целый фильм и готов поклясться, что именно так всё и было. Да и фотографии не врут – на них я выглядел счастливым, упитанным ребёнком.
Часто, когда город заметает снегом и приходится кутаться во всё подряд, я вспоминаю наши вечера за просмотром альбомов и непременно тёплые, ностальгические улыбки. Лучшего отца и мать нельзя было желать. И мне жаль, что в сыновья им достался именно я, а не кто-нибудь другой. Мой младший брат и ещё более младшая сестра, – гораздо лучший выбор. Они хотя бы не считают, что живут в дрянном мире, и что окружающий их фарс, лицемерие и жестокость, – неискоренимы.
Я же, понаблюдав семнадцать лет за течением времени, за людьми и проявлениями их душ, принял решение бороться за себя. Но прошлое моё не так интересно, как настоящее, и оборачиваться – дурной тон. Особенно если ты там, где я. На дне.
Сегодня – день Маренго. День, когда из материнской утробы появился я, пропитанный дождём, меланхолией и нежеланием участвовать в суете, определяющей жизнь. И теперь, имея возможность остаться в стороне от всего, что не просто угнетало, а ломало, что мешало видеть реальность и создавать своё, пульсирующее, тёплое, понятное, не ограничивая себя ни в мыслях, ни в поступках, ни в чём ином, – теперь, – я могу сказать, что родился по-настоящему.
Впервые я убежал из дома в пятнадцать. Без особых на то причин: с родителями не ругался, в школе проблем не испытывал, с одноклассниками дружил, младших домашних не обижал. Просто встал утром, посмотрел в окно на первый чистый снег, белый-белый, как альбомный лист у брата на столе, и понял, что хочу оставить на нём свои следы, хочу проложить тонкую ниточку собственной дороги. И чтобы дорога эта вела непременно в будущее, о котором не имел ни малейшего представления.
Так что, вытряхнув из рюкзака учебники, я сложил туда самое необходимое: немного сэкономленных карманных денег, книгу, которую читал (кажется, это были рассказы По), пару носков, термос с чаем и шапку. Никто и не подумал, что я отправился в дальний путь, а вовсе не в школу. Младшие болели – мама была занята ими, а отец, как обычно, от подъезда пошёл направо, тогда как тропинка к школе вела через левый бок двора и детской площадки.
Выбравшись из двора, я не пошёл вдоль домов, а перебрался по переходу на другую сторону улицы, усердно делая вид, будто иду на автобусную остановку. С неё мы чаще всего доезжали до детской поликлиники – и если бы мне встретились на пути одноклассники, то никакого удивления не испытали бы. Но мне никто не встретился. Виной тому оказался первый снег или удача – не так уж и важно. Гораздо важнее то, что пока я смотрел в окно на мокрый город, лениво выбирающийся из ночной темноты, чувствовал себя совершенно счастливым. Безотчётно. Я только что не порхал. Тремор сердца передавался ладоням, и мне не терпелось выскочить на улицу.
Был ли у меня план? Нет. И сорокаминутная поездка в автобусе не помогла его рождению. Быстро написав классной руководительнице, что я застрял у врача и, скорее всего, сегодня в школе не появлюсь, – поплёлся дальше. В школе знали, что дома – филиал лазарета, и это давало мне фору в несколько часов. Я спустился в метро и доехал до конечной.
Район незнакомый, с огромными прогалами между жилыми домами и шумом МКАД, тактично заглушённым широким шоссе, как бурная река, вытекающим из него. Кое-как отыскав кишку перехода, перекинутую через автомобильный поток, я сошёл на землю и двинулся в сторону от города. Хотя город всё ещё меня преследовал: плотная, цветная застройка районов за чертой Москвы не давала шанса опомниться, и минут через пятнадцать я уже почти бежал, чувствуя непривычное удушье.
Наверное, мой приличный вид ребёнка из хорошей семьи не мог смутить ни единого человека в тот день. Может, именно благодаря этому, все попутки, которые я отчаянно ловил, утрамбовывая грязь на обочине, непременно останавливались, и какое-то время ноги отдыхали.
Голова моя тогда была пуста. Я и в самом деле ни о чём не думал, сидел рядом с водителями и смотрел в окно, даже не на дорогу, потому что всю жизнь боялся вида убегающего под капот асфальтового полотна. А за окном тянулся след от моего будущего – оно было так далеко, тогда как я всё ещё здесь, тащился неведомо куда и страшно боялся сбиться с пути. Кое-где виднелись белые пятна снега, больше похожие на плесень, но в целом пейзаж удручал однообразием оттенков и пустотой. Кипящий котёл города не дотянулся до этих мест, и я невольно молился, чтобы обратного никогда не случилось. Зачем?
Город – машина. Так всегда говорил папа, особенно если кто-то из новеньких у него на работе, приехавший покорять столицу, разочаровывался, выгорал и сбегал туда, где попроще. Мама в ответ на это смеялась и говорила, что весь мир – машина, люди – лишь маленькие винтики, а некоторые – шестерёнки; и что в этом нет ничего страшного. Когда деталь ломается, её меняют на новую. Отец начинал злиться и холодно бросал привычную фразу «я женился на циничной женщине», а после тут же расплывался в улыбке и ласково целовал её. Раньше меня это забавляло, и только недавно я понял, как они оба были правы.
У нас в школе, в кабинете труда для мальчиков, есть большой пластиковый ящик с треснувшей крышкой. Он стоит в самом углу за верстаком, и туда скидывается весь хлам: ржавые гвозди, саморезы с обломанными кончиками, тупые ножницы и обрезки проволоки, – в общем, всё то, что отслужило свой срок или сдалось на пути к цели. Учитель, Валерий Петрович, каждый раз, когда ему нужно что-то для казни (а проще говоря, для примера, – что может случиться, если…), он просит кого-нибудь из ребят покопаться на «дне мироздания», то бишь отправиться к ящику и достать оттуда некондицию. Забавно, что теперь и я…
В тот день, аккурат к концу восьмого урока, я был уже далеко от Москвы, где-то на полдороги до Казани, или чуточку ближе. Когда начало смеркаться, позвонила мама. Я честно ответил, что погуляю пару часиков с друзьями и буду к ужину. Эта ложь далась мне с лёгкостью, видимо, потому, что в первый раз. Раньше причин и желания врать близким не существовало.
Будущее всё ещё было далеко, а я стоял у продуктового магазина в неизвестном городке и пытался высчитать, хватит ли мне денег на еду и какой-нибудь приют. Приют! Наивный пацанчик. За попыткой пролезть на ночёвку в полуразвалившийся гараж меня и схватили слишком бдительные местные жители. Так я и оказался в полицейском участке, угрюмый и молчаливый. Сказать было нечего. Вещи у меня отобрали, но то ли из жалости, то ли по другой причине, за решётку не посадили. Примостившись на дряхлом стуле, я старался не дышать – рядом стоял пухлый полицейский, на ремне которого болталась кобура с настоящим пистолетом. За столом устало заполняла бумажки женщина средних лет. Изредка она поднимала на меня взгляд, задавала вопросы и качала головой, когда снова не получала ответа.
Отец примчался под утро, почти с рассветом: взъерошенный, небритый и растерянный. А я-то ждал, что он будет страшно зол и, может, впервые в жизни накричит. Но ничего такого. На самом деле, я не знаю, что происходило за закрытыми дверями коридора, и как так вышло, что нашли меня моментально. По телеку и в интернете всегда писали, что отыскать сбежавшего человека сложно, что нужно собирать поисковые отряды, подключать МЧС и всё прочее.