Но в чувстве том, что родилась поэтом…
в моих духах остался флер Парижа
чуть отливают ренуаром плечи
накидка шелка умягчает кожу
кафешантанно приводя в восторг
он далеко но безусловно ближе
чем дым из труб порывом искалечен
великий урбан октябрем итожа
с моей любовью затевает торг:
«там часть тебя так вырви с корнем стебель
из несвободы бойкого сабвея
привязанности к похоронным службам
и дну колодца с гулкой пустотой
жизнь без любви… так раздели «не с теми»
шаг и обрыв… никто не пожалеет
среди крестов оплакивают дружбу
но ты не нужен никому живой…
а там легко: сент-женевьев стареет
ее глаза полузакрыты дремлет
мхи разъедают мраморы надгробий:
они печали поглощают суть…
и нет скорбящих на ее аллеях
имен великих прах питает землю
а русский дух такая же утопия
как то что в жилах кровь твою несут…»
но слезна в том что часть России где-то
что из платанов каплет сок березы
что русской песне ни полей раздолье
ни половодье рек ни неба синь
и в чувстве том что рождена поэтом
я утепляюсь в ренуаре розовом
в крестьянский ватник самой русской доли
и говорю Парижу: не проси…
Эвакуируй
– когда оркестр играет тяжело
шелк дирижёрова платка взлетает
одно усилие – тоже полечу
летящей легче…
но станут ли приветствовать: шалом…
найдется ли в Арабии эттали
держать меня в том состоянии сна
который лечит…
из миллиарда дышащих людей
мне лишь твое дыхание ответно
я им чужая я тебе своя – эвакуируй…
пока их бог потворствует беде
как дирижер сурдирует балетно
подбрасывая шелковое Я платка над миром…
зачем он так измучился со мной
в оркестре кучно бездарей собравший
пишу-дышу а он кишмя-кишит войной уродлив
звук уловимый – то сирен сонар
то стоны от обстрелов пострадавших
играйте легче! ибо для души а не орудуя…
спроси: ты как? боюсь сойти с ума…
с него взыскав молящих и погибших…
он с двух сторон… на чьей упал платок
и кто поднимет…
когда литвак играет ассалам
поднявший – легкость бренную обрящет
тогда в оркестре и араб – литвак
и миру имя: мир… но все не так
и будет все не так в существованьи
бездарен он играет тяжело
никто не гений… 
