Татьяна Абиссин – Непростые истории о самом главном (страница 21)
— Жень, как дела в школе? — я нетерпеливо жду, пока сын расскажет новости, и потом задаю интересующий вопрос. — Слушай, а ты сегодня не видел своего знакомого? Как его… Петра?
— Нет, мам, не видел. Ты же сама запретила с ним разговаривать, — отвечает Женька. — А он тебе нужен? Хочешь, я поищу?
Я лохмачу мягкие волосы сына, чмокаю в лоб, отчего он жмурится и пытается вырваться.
— Нет, не нужно. Делай уроки. Я тебя пока закрою и схожу до столовой.
День проходит спокойно. Я так и не вижу оскорбленного бродягу, решаю про себя, что и черт с ним. Вот ещё — о всяком бомже беспокоиться. Да любой на моём месте сделал бы также!
Вечером беру сына за руку и почти выхожу с территории рынка, когда решаю остановиться у домика охраны. Я и сама не могу сказать, почему меня тянет зайти к охранникам. Или червячок вины сделал своё дело, или же все-таки я решила до конца выжить этого бродягу…
— Подожди меня здесь! Я быстро, — я передаю сыну пакет с продуктами и захожу в домик.
— Привет, Петрович! — здороваюсь с пожилым мужчиной в черной форме.
— А, Мариночка! Привет-привет! Ну как ты? За лыцаря ещё замуж не вышла? — Петрович улыбается так широко, что морщинки превращают лицо в печеное яблочко.
— За какого «лыцаря»? Ты о чем, Петрович?
Теперь пришла очередь удивляться охраннику.
— Дык ты чё, ничего не знаешь, штоль?
— Чего я не знаю, Петрович? Рассказывай, не томи. Я запарилась сегодня, так что башка не варит совсем, а ты ещё загадки загадываешь.
— Дык это, Петруха-то. Бомж местный. Я о нем. Он же возле твоей палатки, как пес по ночам ходил. Всё охранял. Даже спал на ступеньках. Я было прогнать собрался, а он мне так душевно и выдал: мол, не гони, батя. Влюбился, грит, в хозяйку ларька, а подойти боюсь. Он и убирался возле твоей палатки, бумажки да ветки собирал, мухе садиться не давал. Грит, что уже больше месяц пойла в рот не берет, понравилась ты ему сильно, мол, только тобой одной и живет.
Я чувствую, как в груди нарастает упругий ком. В глазах становится тепло-тепло. Я прерывисто вздыхаю.
— Да ну, влюбился. Врал, поди. Пожрать хотел, вот и вертелся рядом.
— Не, Мариночка, не скажи. «На пожрать» он вон, в магазине через дорогу, грузчиком зарабатывал. Он и с Женькой подружился, помогал ему уроки делать. Знаешь, какой Петруха башковитый? Сканворды на раз-два решает. А тут позавчерась пассажир пьяненький за твою палатку зашел. Так Петька его выгнал с матюками, тот даже штанов не успел нацепить. Правда, вредный мужик оказался. Подождал, пока Петька отойдет, да дерьмом ларек и вымазал. Петька догнал, да сунул пару раз этому пьяненькому, а потом до утра твой ларек отмывал. Свою майку пожертвовал, а у меня ещё ведро для воды брал.
Так вот почему у него ладони были чистые…
А я его кирпичом…
Если бы я только знала…
Я чувствую, как горячие капли вырываются из глаз. Тушь потечет… Да плевать!
— Ну не плачь, не плачь. Он же живой остался.
— Живой? — переспрашиваю я и ощущаю, что дыхание замерло в груди. — С ним что-то случилось?
— Ну да, в больницу его отвезли. В Склиф. Вчера ночью снова тот пассажир пришел с друзьями. Сильно, видать, его Петька обидел. Вытащили ломики, а твой лыцарь встал у двери и никого не подпускал. Они ить хотели Петра поломать да ларек твой разгромить. Я покуда наряд вызвал да наружу выскочил, кто-то лыцаря ножиком и пырнул. Меня увидели и убежали, а я-то сразу «Скорую» вызывал. Геройский он у тебя мужик, оказывается. Помыть, побрить, одеть — и за человека сойдет. Ты куда, Марина?
Я выхожу на улицу.
На улице свежо, на улице есть воздух…
Женька что-то спрашивает у меня, но я не слышу. Ноги не держат.
Я опускаюсь на асфальт, а горячие слезы прорывают заслонку и текут рекой. Слезы рассказывают про тяжелую жизнь матери-одиночки. Выдают долгие ночи в холодной постели. Орошают жестокосердие по отношению к настоящему мужчине.
Петрович приносит кружку с водой. Я половину расплескиваю, пока осушаю до дна. Женька обнимает меня и шепчет что-то ободряющее. Охранник похлопывает по плечу, на нас озираются люди, делают свои предположения, и спешат по делам. Я заставляю взять себя в руки и утираю слезы.
— Ты сказал, что его в Склиф увезли?
Петрович утвердительно кивает.
И вот я уже несусь по светло-зеленому больничному коридору. Меня сначала не хотели пускать, пока едва не встала на колени. Говорила, что приехала к раненному мужу, что очень нужно, слезы так и струились по щекам.
Сына оставила внизу, сказала, что вернусь очень быстро. Я только туда и обратно. Вот и нужная палата. Я перевожу дух, оправляю халат, выдыхаю и открываю дверь.
Он лежит возле окна. Лицо бледное, худое, на скуле кровоподтек. На шум двери он поворачивается и…
— Здорово, бомжатина! Ты чего здесь развали-ился? — мне не удается выдержать веселый тон, на последнем слове голос предательски вздрагивает.
Он улыбается и протягивает мне руку…
Наталья Шемет
Диван, или Способ провести выходные
— Дорогой, я еду! Я его купила! Он потрясающий! Белый! Огромный! Кожаный! А-а-а, у меня нет слов! Такой, как я и хотела! Как у Маринки, точно!
Стас отодвинул трубку подальше, от радостного вопля жены зазвенело в ушах.
Ее восторга он не мог разделить — ну, никак не мог, что хочешь делай!
«И охота ей, которые выходные подряд, мотаться по городу в поисках этого никому не нужного дивана? Зачем нам диван? Нам что, сидеть негде, или спать не на чем?», — размышлял Стас в ожидании Алены. Злоба потихоньку закипала — конечно, ничего, что он второй месяц тратит каждые субботу-воскресенье на этот злосчастный ремонт, и все сам, все своими руками. Ничего, что он устал, как собака, вымотался окончательно! Нет, ей если что в голову стукнет — ну, точно говорят — хоть кол на голове теши. Диван! Ей понадобился диван! Зачем, спрашивается?
Как увидела этот, белый, чуть умом не подвинулась — куплю, в лепешку расшибусь, но куплю. Дорогущий! Стасу на него четыре месяца надо вкалывать.
Но разве ей что вдолбишь? Понимаешь ли, всю жизнь о таком мечтала — «как у Маринки». Ну, так у Маринки, кроме дивана, и муж крутой, и коттедж двухэтажный, а не двушка на восьмом этаже.
Уговаривал же — не нужен нам диван, не нужен вообще!
Нет, заладила — хочу, хочу…
И где, интересно, деньги взяла? Не было в семье таких денег, ремонт в квартире никак не закончится. Никак кредит взяла… Или у той же Маринки одолжила — тоже под проценты. Маринка — она родной матери без выгоды денег взаймы не даст.
Значит, поездка к морю накрылась, а он так хотел поплавать с маской. Мечтал, можно сказать! Тарханкут потому и выбрали, что места там для подводного плавания подходящие. Красивые…
Вот, пожалуйста, встречайте ее. С диваном! С новым, никому не нужным, абсолютно невозможным диваном!
Машина просигналила у подъезда. Стас вышел и увидел, как Алена, весело щебеча и улыбаясь водителю, выпорхнула из кабины — взметнулась юбка, сверкнули коленки. А дальше… Не может быть! Этот нахал, он, он сунул ей в руку какую-то бумажку?! И все это на глазах у недремлющего ока — всеми «любимых» бабулек у подъезда? Да еще местный алкаш Спиридон тут околачивается.
Злость и ревность мгновенно захлестнули Стаса, как волной накрыло. Диван! Я ей покажу, диван! Уже и с водителями заигрывает! Нет бы, дома сидела, котлеты жарила — в доме ничего съестного нет, хоть шаром покати. А он, между прочим, устал, проголодался! Не диван же они есть будут, а?
Злополучный монстр был поставлен прямо на траву, а наглый водитель потребовал неимоверную сумму за доставку. Дымя дешевыми сигаретами, Спиридон крутился вокруг, все время порываясь «подсобить».
— Стас, милый, не жадничай, — проворковала жена. — Он же помог его разгрузить!
Закипая от мысли, что жена пообещала ровно вдвое больше положенного, Стас расплатился с водителем, мысленно честя его, на чем свет стоит. Спорить не стал. Да ну его! А то еще не сдержится, мало ли. Не хотелось скандала у подъезда.
— Что за бумажку он тебе дал? — не глядя на жену, нарочито равнодушно спросил Стас.
— Телефон мастера, шкафы встроенные делает, лучшие, самые лучшие!
Стас мысленно схватился за голову. Даже ревность отступила.