Tati Ice – Наследие разбитых зеркал (страница 37)
Когда она моргала – он закрывал глаза с небольшой задержкой, будто его веки были тяжелее, чем у человека.
Ее дыхание синхронизировалось с его, и тогда воздух вокруг них начинал звенеть, как натянутая струна. В эти моменты он чувствовал странное единение – будто между ними протянулась невидимая нить, связывающая на уровне глубже, чем плоть.
Но иногда… иногда он замирал. Внезапно. Будто кто-то нажимал паузу в театре его жизни. Его тело цепенело, зрачки расширялись, а из слегка приоткрытой пасти капала черная слюна. В эти моменты он слышал:
Шепот из разбитых зеркал – сотни, тысячи голосов, говорящих в унисон, но невозможно было разобрать слова. Только интонацию – молящую, умоляющую, проклинающую.
Стук – медленный, размеренный, как сердцебиение огромного спящего существа. Оно доносилось из-под земли, будто что-то огромное ворочалось в своих многовековых снах.
Смех Лэй Цю – тот самый, легкий, чуть хрипловатый, который не должен был звучать, потому что Лэй Цю мертв. Или нет? Или это был не он? Или это было эхо из прошлого, застрявшее в стенах между мирами?
Вопросы. Столько вопросов без ответов.
Лэй Цю ли он? Но почему тогда не помнит их общих воспоминаний? Почему в его голове только обрывки, как страницы, вырванные из книги? Где сцены их совместных тренировок? Где момент, когда он вручил ей колокольчик? Где его последние слова?
Если он новое существо – почему в его глазах ее отражение? Почему зеркала показывают только ее? Почему он чувствует ее боль, как свою собственную?
И почему, о Боги, почему колокольчик говорит его голосом? Что связывает его с этим проклятым артефактом?
Ночью, когда она наконец засыпала, измученная дорогой и вопросами, он подползал к ней на мягких лапах и осторожно клал голову ей на грудь. Ее сердце билось – быстро, как птица в клетке. Его сердце (если оно у него было) подстраивалось под этот ритм. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. В эти моменты он почти мог поверить, что они – одно целое. Что он – это она. Что их разделяет только тонкая грань плоти.
Но утром, когда она просыпалась и их глаза встречались, в ее взгляде читался все тот же вопрос:
"Кто ты?"
И он не знал ответа.
Глава 8: Открытая дорога
Дорога перед ними извивалась, как змея, сбросившая кожу. Ань Ду шла первой, её босые ноги оставляли кровавые отпечатки на серой пыли, хотя ран на ступнях не было. Каждый шаг отзывался болью в висках – будто кто-то водил острым ногтем по внутренней стороне её черепа.
Тени умерших стали её неотступными спутниками. Они не просто следовали за ней – они росли из ней самой, как чёрный дым из тлеющих углей. В солнечные часы (если жёлтый, больной свет этого мира можно было назвать солнцем) они сжимались до тонких полосок у её ног. Но стоило сумеркам опуститься на землю – тени расползались, принимая чёткие формы:
Старуха с выколотыми глазами, тянущая к Ань Ду костлявые пальцы.
Мальчик с перекрученной шеей, беззвучно шевелящий губами.
Женщина, чей живот был разрезан от грудины до лобка.
"Он не тот, кем кажется," – шептали они хором, их голоса скрипели, как несмазанные дверные петли.
"Зеркала врут," – добавляла старуха, и её пустые глазницы наполнялись чёрными муравьями.
"Найди меня," – молил мальчик, и его голос звучал до боли знакомо.
Ань Ду резко оборачивалась – но за спиной был только лис. Он сидел на корточках, его человеческие руки с длинными пальцами впивались в собственные хвосты. Все девять. Он грыз их, рвал клыками, будто эти полупрозрачные придатки были чужими, враждебными. Чёрная жидкость сочилась из ран, но не капала на землю – а поднималась вверх, к его глазам, впитываясь в зрачки.
Перестань, – хрипела Ань Ду, хватая его за запястье. Его кожа под её пальцами была холодной и скользкой, как мокрая глина.
Лис поднял на неё взгляд. В его золотых глазах плавали осколки её собственного отражения – но не нынешнего, а того, каким она была в семь лет, когда впервые увидела смерть.
Они говорят правду, – прошептал он, и его голос расслоился на три тона: её собственный, Лэй Цю и тот, металлический, что принадлежал колокольчику. – Но не всю.
Ночью, когда Ань Ду проваливалась в сон (если эти кошмары можно было назвать сном), дорога вела её к месту, которого не было на картах.
Мост.
Он висел над бездной, где внизу клубились туманы, принимая формы чудовищных существ. Доски моста были из полированных костей, скреплённых сухожилиями. Перила – из сплетённых человеческих рук, пальцы которых шевелились, когда она проходила мимо.
А посреди моста стояла девятихвостая лиса. Настоящая. Не уродливый гибрид, что следовал за Ань Ду в мире живых, а совершенное, пугающее в своей красоте существо. Её шерсть переливалась всеми оттенками кровато-красного, а глаза…
Глаза были точной копией тех, что Ань Ду видела в зеркалах.
«Перейди», – говорила лиса, не шевеля губами. Её голос звучал прямо в голове, сладкий, как испорченный мёд.
Ань Ду делала шаг – и доски под ней начинали трещать. Кости ломались, сухожилия рвались. Она бежала вперёд, а мост рушился за ней, и тысячи пальцев с перил тянулись к ней, царапая её одежду, кожу, волосы…
Просыпалась она всегда с одним и тем же словом на губах:
Лэй…
Но имя застревало в горле, когда она видела рядом спящего лиса. Его человеческие руки обнимали её талию, а девять хвостов обвивали её ноги, как живые канаты.
Свиток появился на третий день их пути.
Они разбили лагерь у высохшего русла реки (песок в нём был не жёлтым, а сизым, как пепел). Когда Ань Ду разожгла костёр (пламя было зелёным и не давало тепла), между её коленей просто… материализовался свиток.
Он был свёрнут в тугой рулон, перевязанный чёрным шёлковым шнурком. На шнурке висела крошечная бирка с её именем.
Почерк был Лэй Цю.
Точнее, его имитацией.
Ань Ду знала каждый завиток его букв, каждый нажим кисти. Это писал почти он – но в конце каждого иероглифа была едва заметная дрожь, будто рука копировала, а не вспоминала.
Когда она развернула свиток (дрожащими пальцами, с сердцем, колотящимся как птица в клетке), внутри оказалась всего одна фраза:
"Ты уже знаешь, где."
На обратной стороне – карта.
Но не чернилами на бумаге, а… её собственной кровью. Кровь пульсировала в прожилках пергамента, образуя знакомые очертания.
Школа Цзинь, – прошептала Ань Ду.
Лис, сидевший напротив, резко поднял голову. Его ноздри дрожали, втягивая воздух.
Там пахнет тобой, – сказал он. – И мной. И… им.
Последнее слово повисло в воздухе, обрастая новыми смыслами.
Ань Ду сжала свиток так сильно, что бумага вскрикнула.
Они пойдут.
Конечно, пойдут.
Потому что в конце этой дороги её ждал ответ на единственный вопрос:
Кто ты, существо с моими глазами?
Эпилог
Школа Цзинь через год.
Библиотека Школы Цзинь пахла теперь не только пылью веков и чернилами, но и чем-то другим – чем-то живым и опасным. Ученики шептались за спинами учителей, передавая из уст в уста истории о "Призраке с лисьими глазами". Он появлялся только в полнолуние, когда тени становились особенно густыми, а лунный свет лился сквозь витражи синими струями.
Старейший библиотекарь Ло Фэн, чьи руки помнили еще времена, когда Ань Ду была ученицей, однажды увидел Его. Старик рассказывал потом, как замер у полки с древними трактатами, почувствовав на себе чей-то взгляд. В темном углу, между свитками по демонологии, стояла фигура – высокая, слишком худая, с неестественно плавными движениями. Когда она повернулась, Ло Фэн увидел глаза – золотые, с вертикальными зрачками, светящиеся изнутри собственным светом.
Книги, которых касался Призрак, начинали светиться в темноте холодным синим светом. Утром на их страницах находили следы – не отпечатки пальцев, а четкие отметины когтей. Страннее всего было то, что увидеть их могли только дети. Восьмилетний Сяо, самый младший ученик, однажды разрыдался, показывая на совершенно чистую страницу:
"Там следы! – всхлипывал он. – И они шевелятся!"
В саду, где раньше росли только скромные целебные травы, теперь цвели невиданные цветы. Их лепестки переливались серебром, а стебли были черными, как тушь. Старый садовник Чу сначала пытался выкорчевать их, но на следующее утро они вырастали снова. Когда один из учеников сорвал цветок, сад огласил крик – чистый, женский, полный такой боли, что у всех, кто его слышал, по спине побежали мурашки. Это был голос Ань Ду. С тех пор цветы не трогали, а сад стал запретным местом.
Слухи о паре.
В деревне у подножия горы, где располагалась Школа, рассказывали разные истории. Трактирщик Ли клялся, что видел их у лесного озера – девушку с зеркальными глазами, в которых отражалось не то, что перед ней, а какие-то другие места, другие времена. Рядом с ней шагал огромный лис, но когда он вставал на задние лапы, его движения были слишком человеческими.