Тата Шу – Свёкор (страница 1)

Тата Шу

Свёкор

Глава 1.

Двадцать лет. Возраст, когда мир должен лежать у ног. Особенно если твоя фамилия — Тамирханов, а в жилах течёт та самая кровь, что даёт право смотреть на всех свысока. Особенно если твоё отражение в зеркале — это смесь классической мужской красоты и дикой, едва укрощённой силы, которая притягивает взгляды и заставляет сердца биться чаще.

Карим Тамирханов стоял посреди пустого гаража на окраине города, который ненавидел. Дождь барабанил по ржавой крыше, выстукивая ритм полного краха. В руке он сжимал телефон. Последняя смс от отца горела на экране, как клеймо: «Твой позор — не мой. Ребёнок, женщина, твоя грязь — остаются с тобой. Не смей носить моё имя. Саид».

«Сегодня ты никто». В двадцать лет.

Грохот разбитого стекла эхом отозвался в тишине. Телефон разлетелся о бетонную стену. Карим тяжело дышал, глядя на осколки. Там, в том телефоне, ещё недавно была его жизнь: пафосные вечеринки, десятки уведомлений от девушек, переписка с «друзьями», желавшими быть ближе к деньгам Тамирхановых. Теперь это был просто хлам. Как и он сам.

- Карим-джан! Опомнись!

Гульнара-апа появилась из-за перегородки, ведущей в подсобку, которую они за два дня кое-как обустроили под жильё. В её глазах не было страха от его вспышки — только боль и бесконечная усталость. Она несла на руках свёрток. Маленький, беспокойный.

- Он снова плачет. Температура. И эта сыпь… не похоже на обычную потничку, сыночек.

«Сыночек.» Она называла так его с пелёнок. И теперь это слово относилось к нему и к… этому ребёнку.

Мальчика звали Амир. Ему было три с половиной месяца. Его привезла Лиана неделю назад. Карим с трудом вспоминал её лицо — одно из многих. Она была истерична, испугана, от неё пахло дешёвым парфюмом и несчастьем.

- Он твой, Карим! Твой! Я не справляюсь, он всё время болеет, у меня нет денег!

Она швырнула на верстак потрёпанную папку, потрогала его плечо — жестом, в котором было что-то от старой привычки и от омерзения — и сбежала. Он не побежал за ней. Он взял папку. А внутри — медицинская карта из какого-то захолустного роддома и направления к специалистам. Диагнозы, написанные неразборчивым почерком, пестрели страшными словами: «инфекция», «поражение», «врождённый».

Карим подошёл, взял ребёнка на руки. Тельце горело, было неестественно лёгким. Мальчик смолк на секунду, уставившись на него огромными, не по-детски серьёзными глазами.

- Всё будет хорошо, — прошептал Карим, и это звучало как клятва, обращённая в никуда. Не ребёнку, а вселенной, которая так подло подставила подножку.

- Мы его вылечим, Гульнара-апа. Обязательно вылечим.

Он не сказал «я». Сказал «мы». Потому что кроме этой пожилой женщины, которая примчалась к нему, узнав об изгнании, у него никого не было. Она упаковала один чемодан — его детские вещи, которые берегла, свои две кофты и сказала:

- Мой мальчик не пропадёт. И я с ним.

Лечение оказалось адом. Деньги, оставшиеся от продажи часов и дурацких цепей, которые он так любил, таяли на глазах. Частные клиники, анализы, дорогие импортные лекарства. Диагноз врачи в хорошей больнице поставили точный, но безжалостный: «тяжёлая врождённая инфекция». Последствия предсказать сложно, ребёнку нужен постоянный уход и долгая терапия.

Карим чувствовал себя разорванным. В нём кипела ярость двадцатилетнего: на отца, на Лиану, на весь мир. Он хотел всё крушить, бежать, напиться до беспамятства, забыться в чьих-то объятиях — как раньше. Но каждый раз, когда он видел, как Гульнара, сгорбившись, замеряет температуру, или слышал слабый плач Амира, ярость застывала внутри ледяной глыбой. Бежать было некуда. И некого больше терять.

Однажды ночью, когда Амир наконец уснул после укола, а Гульнара дремала на раскладушке, Карим сел за старый ноутбук. Глаза слипались, в голове стоял гул от усталости. Но он открыл файл. Ещё до всей этой катавасии, тайком от отца, он делал расчёты для одного мелкого заказа — дизайн усиленных рам для спортивных квадрокоптеров. Заказчик, такой же молодой энтузиаст, писал ему второй раз: «Тамирханов, ты жив? Мне твой проект нравится! Давай делай, обсудим цену».

Карим посмотрел на спящего ребёнка. Потом на заскорузлые от смазки и пыли руки. Руки принца, которые должны были держать бокал или руль спортивного автомобиля, теперь меняли подгузники и чинили технику в этом проклятом гараже.

Он глубоко вдохнул и начал печатать. «Жив. Сделаю. Цена будет ниже, но предоплата 50%. Срочно».

Это был его выстрел в темноту. Первый шаг в бизнес, который должен был стать его оружием, его щитом и его новым именем. Не Тамирханов. Просто Карим.

Прошли недели. Первый заказ был выполнен. Деньги, скромные, но свои, пахли не наследством, а потом, бессонными ночами и порошком для стирки детских вещей. Их хватило на лекарства и на новую, тёплую одежду для Амира.

Карим стоял у верстака, проверяя чертёж очередной детали. Спина ныла, в глазах стояла пелена от недосыпа. И вдруг он услышал смех. Тихий, булькающий, настоящий детский смех. Он обернулся. Гульнара качала Амира на руках, щекоча его щёку уголком платка. Мальчик, бледный, но с ясными глазами, смеялся. И смотрел прямо на него.

Что-то ёкнуло внутри Карима, что-то огромное и незнакомое. Это не было похоже на всё, что он знал. Не на страсть, не на желание обладать, не на жажду победы. Это было… тепло. Просто тепло, растекающееся по грудной клетке, растворяющее часть той ледяной глыбы.

Он не думал в тот момент о генах, об анализах, об отцовских гневных словах. Он думал только о том, что этот смех — его ответственность. Его творение в каком-то новом, странном смысле. Его самый важный и самый хрупкий проект.

Карим Тамирханов, в двадцать лет лишённый всего, что считал собой, посмотрел на свой смеющийся «проект» и на старую няню, которая была теперь больше, чем мать. И впервые за многие недели в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не победную, не надменную. Просто человеческую. Битва только начиналась. Но теперь у него был тыл. И причина биться не на жизнь, а насмерть.

Глава 2.

Екатеринбург был идеальной кузницей. Местом, где можно было переплавить боль в амбицию, а ярость — в сталь. К тридцати годам «ТамирСталь» была уже не стартапом, а империей. Карим поставлял металлоконструкции для дерзких проектов по всему Уралу. Его уважали, боялись, за ним шли. Он стал тем, кем должен был быть: некоронованным королём. Но королём без королевства предков.

Его внешность, отточенная временем и тяжёлым трудом, приобрела ту самую опасную притягательность, которую не дают ни салоны, ни генетика. Это была харизма вызова, брошенного миру. Женщин было много — умных, страстных, красивых. Они были отдыхом, разрядкой, подтверждением его силы. Но ни одна не оставалась до рассвета. Его дом был неприступной крепостью, куда допускались только избранные.

Амиру исполнилось шестнадцать. Смотря на него, Карим иногда ловил себя на мысли, что видит собственное отражение двадцатилетней давности. Тот же властный разрез глаз, те же упрямые скулы, тот же стальной стержень внутри, хоть и прикрытый более мягкими манерами. Все следы той давней болезни остались в прошлом, растворившись в крепком, высоком теле подростка. Он был гордостью отца. Его кровью. Его истинным наследником.

Гульнары-апы не стало три года назад. Она умерла в своей комнате с видом на яблоню, которую сама посадила. Уходила тихо, держа за руки и Карима, и Амира. «Вы мои мальчики. Вы всё…» — были её последние слова. Они похоронили её с почестями, которых она никогда не требовала, но полностью заслуживала.

После её ухода в особняке поселилась тишина, которую не могла нарушить даже самая дорогая техника. Её нарушила Марьям. Сестра отца, тётя, которую Карим помнил смутно — красивую, дерзкую, изгнанную из семьи когда-то за неповиновение. Она приехала без звонка. Открыл Амир. Она вгляделась в его лицо, и что-то дрогнуло в её строгих чертах.

- Тамирханов. С первого взгляда. Впусти, внук, я замёрзла.

Она вошла и заняла место, которое, казалось, ждало только её. Не спрашивая разрешения, навела порядок не только в доме, но и в распорядке жизни. Карим, всегда всех контролировавший, сдался без боя. В Марьям была та самая сила рода, но без его отцовского яда. И она видела в Амире не ребёнка «той девушки», а плоть и кровь Карима, законного продолжателя фамилии.

Про отца не говорили. Никогда. Саид Тамирханов оставался призраком на горизонте. Молчаливым, непримиримым судьёй. Карим знал, что тот следит. Через общих знакомых, через бизнес-сводки. Знает о его успехах. И это, Карим был уверен, злило старика ещё больше, чем его когда-тошный «позор». Потому что его изгнанный сын не сломался. Он превзошёл. И не нуждался в прощении.

Однажды за ужином Амир, отложив вилку, спросил:

- Пап, а у меня есть дед?

Марьям замерла. Карим медленно положил нож.

- Есть.

- И где он?

- Там, где остался. Со своей гордостью.

- А почему мы не общаемся? Разве семья…

- Семья — это не только кровь, Амир. Это выбор. Он сделал свой. Я — свой. Ты — часть моего выбора. Самая важная часть. Нашего рода достаточно. Нас троих. И памяти о Гульнаре-апе.

Больше Амир не спрашивал. Но Карим видел, как тот иногда изучал старые семейные фотографии, которые привезла Марьям. Искал черты сходства. И находил — в себе, в отце, в суровой тёте. Цепь поколений была разорвана, но её звенья всё ещё отзывались эхом в их крови.