Тата Шу – Свёкор (страница 3)

Всё остальное было минным полем, которое он обходил с маниакальной осторожностью.

Семейные праздники стали для Карима формой изощрённой пытки. Новый год, день рождения Амира, редко — официальные приёмы. Он являлся всегда с безупречными подарками, неизменной, ледяной учтивостью и… спутницей.

Её звали Виктория. Сорокалетняя, ослепительно ухоженная владелица сети бутиков. Умная, циничная, не требующая ничего, кроме щедрых подарков и статуса быть рядом с Каримом Тамирхановым. Она была его живым щитом. Его алиби перед самим собой и окружающими.

Когда все собирались за большим столом, Карим устраивался рядом с Викторией. Он был внимателен к ней: подавал бокал, вполголоса комментировал что-то, касался её руки. Он играл роль состоявшегося мужчины, нашедшего утешение в роскошной, необременительной связи. Эта игра позволяла ему не смотреть через стол на Лику. Позволяла заполнять паузы разговорами с Викторией, вместо того чтобы слушать, как звучит голос невестки.

Лика чувствовала этот холод. Она, с её тонкой душевной организацией, не могла не чувствовать. Она пыталась растопить лёд: обращалась к нему с вопросами об искусстве, советовалась по поводу оформления квартиры. Карим отвечал односложно, вежливо, и быстро переводил разговор на нейтральные темы или вовлекал в него Викторию.

Однажды, на дне рождения Амира, Лика, разливая чай, случайно встретилась с Каримом взглядом у буфета. Все были в гостиной. На мгновение он забылся, выронил маску. И в его взгляде, прежде чем он резко отвёл глаза, мелькнуло что-то такое невыразимо сложное — боль, восхищение, бесконечная усталость, — что у Лики задрожали руки, и чайник едва не упал. Она ничего не сказала Амиру. Но с того дня её попытки наладить контакт прекратились. Между ними установилось хрупкое, вежливое перемирие на расстоянии.

Марьям, присутствовавшая на всех этих встречах, всё видела. Она наблюдала, как её племянник, железный и непобедимый Карим, внутренне сжимается в комок при звуке смеха Лики. Как его рука, лежащая на плече Виктории, бывала неестественно напряжена. Однажды, когда гости разъехались, а они с Каримом остались вдвоём убирать со стола, она сказала, не глядя на него:

- Ты очень храбрый, племянник. Иногда слишком.

Карим замер с бокалом в руке.

- Я не понимаю, о чём ты.

- Храбрый солдат может выстоять под обстрелом. Но только мученик способен каждый раз сам наступать на рану, чтобы проверить, болит ли она ещё. Зачем ты это делаешь?

- Я делаю то, что должен. То, что правильно, — отрезал он, и в его голосе зазвенела сталь.

- Правильно для кого? Для Амира? Он счастлив. Он ничего не подозревает. Ты мог бы видеться с ними реже. Под благовидным предлогом. Зачем приходить и… приносить эту свою марионетку? — в голосе Марьям впервые прозвучала горечь.

Карим медленно поставил бокал.

- Чтобы не было вопросов. Чтобы у Амира в голове не шевельнулась ни одна лишняя мысль. Чтобы всё было… нормально. Чем чаще я буду появляться с Викторией, тем быстрее это станет частью картины мира. Частью «моей» картины. Это необходимо.

Он говорил так, будто отдавал приказ на производстве. Это был его план. Его система безопасности.

Но даже самая прочная сталь устаёт от постоянного напряжения. По ночам, в своём пустынном особняке, он не мог заснуть. Он выходил в зимний сад, где когда-то гулял с маленьким Амиром, и курил, глядя в темноту. Образ Лики преследовал его. Не как страстное желание — тот огонь он давно задавил в зародыше. А как тихая, ноющая потеря. Как осознание той параллельной вселенной, где он мог бы быть счастлив. Вселенной, которая была абсолютно закрыта для него. И он уже начал подумывать о Виктории как о спутнице на всю оставшуюся жизнь. Она была удобна. Она не задавала лишних вопросов, её устраивали их отношения-сделка. Но однажды, после очередного ужина, в машине по дороге к её дому, она сделала ошибку, вдруг сказав:

- Карим, она тебе нравится, да?

Он вздрогнул, как от удара током.

- О ком ты?

- О Лике. Не делай вид. Я женщина. Я вижу, как ты «не смотришь» на неё. Это лучший способ смотреть, для тех, кто умеет читать между строк.

Он повернулся к ней. Его лицо в свете фонарей было страшным в своей холодной ярости.

- Если ты хоть раз, хоть одним намёком… Если ты посмеешь впутать в это моего сына… Я сотру тебя и твой гламурный бизнес в порошок. Ты поняла меня?

Виктория побледнела, но кивнула. Она поняла. Это был не просто гнев. Это был животный страх. Страх потерять самое дорогое. С тех пор она стала ещё более декоративной. Идеальным глянцевым щитом.

Карим думал, что выстроил идеальную оборону. Что он замуровал чувство наглухо. Но он не учёл одного: стены, возведённые внутри себя, отбрасывают тень. И в этой тени, в полном одиночестве своего величия, он начал медленно исчезать. Осталась только роль. Роль отца, роль успешного мужчины, роль хозяина жизни. Он платил по счетам каждый день. И самый большой счёт — право видеть, как светится лицо его сына от счастья, — был выставлен ему пожизненно. Он платил без сдачи. И это была единственная валюта, которой он обладал в избытке: сила воли, превращённая в немое страдание.

Глава 5.

Карим научился жить с этой тихой внутренней ампутацией. Его ритуал стал рутиной: работа, редкие, тщательно спланированные визиты к молодым с неизменной Викторией, пустой особняк, где его ждала лишь тишина и немой укор портрета Гульнары-апы. Он свёл общение с Ликой к абсолютному минимуму — кивок при встрече, дежурный комплимент её новому платью (адресованный скорее воздуху между ними), формальный вопрос о работе. Он построил внутри себя бункер и, казалось, смирился с жизнью в нём.

Но в последнее время его острую, всегда нацеленную на сына наблюдательность стало что-то тревожить. Исчезла та самая, лёгкая и уверенная улыбка, с которой Амир обычно входил в его кабинет. В его глазах, всегда таких ясных, появилась тень. Нервозность. Он стал чаще задерживаться на работе, ссылаясь на авралы, хотя Карим, как главный, знал — авралов не было. Иногда, разговаривая, Амир терял нить мысли, уставившись в одну точку.

Сначала Карим списал это на стресс, на сложный проект. Но однажды вечером, зайдя неожиданно в отдел архитектуры, он застал Амира не за чертежами, а просто сидящим у окна и смотрящим в ночной город. Плечи сына были ссутулены, в позе читалась такая глубокая, беспросветная усталость, что у Карима сердце ёкнуло от предчувствия беды.

На семейном ужине напряжение стало ощутимым. Лика, всегда такая гармоничная и спокойная, теперь часто бывала задумчива, а в её улыбке появилась натянутость. Между молодыми пролетали короткие, обрывистые фразы, за которыми чувствовалась недоговорённость. Исчезла та лёгкость, то чувство «мы», которое раньше окутывало их, как аура.

Карим молча наблюдал, играя свою роль. Виктория что-то болтала о новых коллекциях, Марьям ловила его взгляд, и в её глазах читалась та же тревога.

Разгадка пришла из медицинского источника, который Карим, по старой привычке всё контролировать, сохранил со времён болезни Амира. Его давний знакомый, главврач одной из лучших клиник, позвонил ему лично.

- Карим Саидович, у меня деликатный вопрос. Ваш сын, Амир Каримович, недавно проходил у нас комплексное обследование. По его просьбе, результаты строго конфиденциальны и не должны были никуда уходить. Но, учитывая вашу историю… Я счёл нужным вас предупредить.

Карим замер, сжимая телефон.

- Предупредить о чём?

- Обследование было связано с репродуктивной функцией. Карим Саидович… результат неутешительный. Диагноз — абсолютное бесплодие. Невозможность иметь детей. Причина… та самая, перенесённая в глубоком детстве болезнь. Осложнения… они стали реальностью.

Мир рухнул, оставшись точкой в наушнике телефона. Карим услышал свой собственный голос, ровный и деловой:

- Спасибо, что сообщили. Я всё понял. Прошу сохранить эту информацию в тайне ото всех. Я с ним поговорю сам.

Он положил трубку. Рука не дрожала. Внутри всё превратилось в лёд. Он сидел так несколько минут, глядя в стену, но не видя её. Перед ним стоял образ маленького, горящего в лихорадке Амира. Его слова: «Мы его вылечим». Они вылечили. Спасли жизнь. Но болезнь, как коварный минёр, оставила свой смертоносный заряд на двадцать лет вперёд. И теперь он сработал, калеча не тело, а будущее его сына.

Всё встало на свои места. Нервозность Амира. Напряжение в семье. Они пытались завести детей. У них не получалось. Они пошли на обследования. Лика здорова. А Амир… Амир узнал страшную правду. И скрыл её от жены.

Карим встал. В нём не было ярости. Только леденящая, всепоглощающая тяжесть вины. Это «он» принёс того больного ребёнка в дом. «Он» недоглядел, позволил той женщине приблизиться к себе, забеременев. «Его» решения, «его» прошлое навсегда отняло у его сына шанс стать отцом. Саид когда-то лишил его наследства. А он, Карим, сам того не желая, лишил наследства своего собственного сына. Прервал цепь поколений.

Он не пошёл к Амиру сразу. Он дал себе ночь, чтобы остыть, чтобы понять, как подступиться. Но утром, едва войдя в офис, он увидел сына в коридоре. Тот шёл, уткнувшись в телефон, лицо было серым от недосыпа.

- Амир. В мой кабинет. Сейчас, — голос Карима прозвучал не как приказ начальника, а с той интонацией, которой не было с детства Амира — с бездной отцовской боли.