Тата Шу – Нечаянное счастье (страница 2)

И дверь закрывается. Марго стоит с рисунком в руках. Тётя Катя подходит, садится на корточки, обнимает.

– Ничего, доченька. У мамы дела. А мы с тобой вареники будем есть.

Марго тычется носом в тёплое плечо, пахнущее мукой и добротой.

Кадр сменяется. Ей лет семь. Она уже ходит в школу. Элитную, с охраной и английским. Тётя Катя провожает каждое утро, держит за руку. В школе Марго – лучшая. Учителя хвалят, потому что тётя Катя заставляет делать уроки.

– Без образования, Маргоша, ты никто. Ты это запомни. Мать твоя по-другому выплывает, но у тебя другой путь. Ты человеком станешь.

Мать появляется раз в месяц. Садится за стол, пьёт кофе, смотрит в телефон. Иногда спрашивает:

– Уроки сделала? – Марго кивает. Мать не проверяет. Потом смотрит на тётю Катю, которая возится у плиты, и говорит, – тёть Кать, ты её совсем избалуешь. Образование образованием, но женщине главное – удачно выйти замуж. Умных мужики не любят.

Тётя Катя молчит. Только губы поджимает. Марго смотрит на мать и думает: «Я не хочу быть как ты». И сразу становится стыдно. Мать же красивая. Блестящая. Все мужики на неё смотрят. Может, она права? Может, тётя Катя просто старая и ничего не понимает?

Кадр. Ей десять.

Дед приехал. Редкий гость. Он тогда ещё не уехал в Америку. Ездил по странам. Сидит на кухне с тётей Катей, пьёт чай. Марго подслушивает из коридора.

– Катерина, спасибо тебе, – говорит дед глухо. – Без тебя бы пропала девчонка. Элька же… сама знаешь. Я квартиру эту на тебя оформлю. Чтоб Маргошка была пристроена.

– Что ты, Михаил Семёнович, – отвечает тётя Катя. – Я ж её как родную. Она мне – всё.

– Знаю. Потому и прошу: пригляди. Элька, она своего не упустит, но мать из неё… – дед машет рукой. – Ты ей матерью и будь. А этой… – он кивает куда-то в сторону, где, видимо, мать, – я магазин купил. Пусть крутится. И сказал ей, чтоб мне больше внуков не нагуляла. Хватит.

Марго тогда не всё поняла. Но запомнила: тётя Катя – это её. Настоящее. А мать – это магазин и мужики.

Кадр. Подростковый возраст. Четырнадцать лет. Она приходит из школы, видит мать на кухне. Та красивая, загорелая, с новым мужчиной. Мужчина молодой, почти мальчик, смотрит на Элеонору как на богиню. Мать смеётся, запрокидывая голову. Марго проходит на цыпочках в свою комнату. Тётя Катя сидит там, штопает её колготки. Смотрит на Марго, и глаза у неё грустные.

– Опять с новым, – шепчет Марго.

– Тсс, – говорит тётя Катя. – Не наше дело. Она взрослая.

– А почему она так может, а мне нельзя даже с мальчиками разговаривать?

Тётя Катя откладывает штопку, смотрит строго.

– Потому что ты человек, Маргоша. А не… не это вот всё. Ты себя береги. Для того, кто один будет. На всю жизнь. А не для проходного двора.

Марго смотрит в окно и думает: а есть ли он вообще – один на всю жизнь? У тёти Кати не было. Та и не замужем никогда. Всю жизнь на чужих детей. Сначала отца Элеоноры приняла у себя, потом Элеонору, теперь вот её, Марго. И никто ей спасибо не сказал. Кроме деда. Который в Америке.

Кадр. Семнадцать лет. Выпускной. Марго – красавица. Блондинка, в отличие от матери. Учителя шепчутся:

– Вся в отца, видно. Интересно, кто он был?

Марго не знает. Мать никогда не говорила. Тётя Катя говорит:

– Не ищи, доченька. Может, оно и к лучшему. Бог дал, бог взял. Но Марго ищет. Всматривается в своё лицо в зеркале и пытается угадать: глаза? нос? разрез губ? От матери в ней почти ничего. Только кровь. Которая, говорят, не вода.

На выпускном мать появляется на полчаса. В новом платье, под руку с очередным спонсором. Целует Марго в щёку, оставляет конверт с деньгами и исчезает.

– Подарок от меня. Купишь себе что хочешь.

Марго сжимает конверт и думает: «А я хочу, чтоб ты побыла со мной хоть пять минут. Просто так».

Кадр. Институт. Она поступила сама. Тётя Катя молилась, наверное. Мать удивилась:

– Молодец. Но могла бы и не заморачиваться. Всё равно замуж выйдешь. Марго не спорит. Она уже научилась не спорить. Просто делает своё дело. Учится. Читает. Смотрит на мать и думает: «Я не буду такой. Я буду другой. Я буду настоящей».

Кадр. Дима. Они познакомились с ним в бутике матери. Он подошёл сам, когда выбирал себе костюм. Умный, спокойный, надёжный. Не такой, как мамины. Смотрел на Марго, а не на её ноги. Говорил о книгах, о работе, о жизни. Тётя Катя только сказала:

– Да вроде не плохой…

Марго поверила. Переехала к нему. Думала – вот оно. Тихая гавань. Настоящая жизнь. Любовь.

А теперь Марго стоит у дороги. Рука затекла, но она не опускает её. Машины проезжают мимо, кто-то сигналит, кто-то тормозит, но она не видит их. Перед глазами другое.

Она вспоминает, как однажды, ещё маленькой, спросила у тёти Кати:

– А почему мама меня не любит?

Тётя Катя долго молчала. Потом сказала:

– Любит, доченька. Просто по-своему. Она сама себя не любит, вот и других не умеет. Это как с варениками: если тесто плохое, начинка всё равно вывалится. Ты уж прости её. Она не злая. Она просто… пустая.

Марго тогда не поняла. А сейчас поняла.

Пустая. Мать внутри пустая. Как тот самый магазин, который ей купил дед, – витрина красивая, а за ней – пустота. И Дима такой же. Красивый, надёжный снаружи, а внутри – та же пустота. Потому что настоящий человек пустоту не заполнит чужим телом. Настоящий человек сам полный.

Слёзы наконец потекли. Холодные, злые, обжигающие щёки. Марго плакала не о Диме – о себе. О девочке, которая так ждала маму с рисунком в руках. О подростке, который верил, что можно вырваться. О девушке, которая поверила в тихую гавань.

Перед глазами встало лицо тёти Кати. Морщинистое, доброе, с вечной мукой на пальцах. Единственный родной человек на этой земле. Которая никогда не спрашивала, а просто была. Всегда.

Марго опустила руку. Вытерла слёзы. Глубоко вздохнула.

Где-то там, в двухкомнатной квартире, купленной дедом, тётя Катя сейчас, наверное, не спит. Сидит на кухне, пьёт чай с мятой и пирогом с вишней, может быть, думает о ней. Или вареники лепит. С вишней. Для радости.

Марго посмотрела на небо. Звёзд не было. Только редкие фонари и мокрый асфальт.

– Я еду, тёть Кать, – прошептала она. – Я уже еду.

Глава 3.

Влад Виноградов возвращался с переговоров. Встреча была тягомотной, как жевательная резинка, которую жуёшь уже час, а вкуса нет. Партнёры из Китая улыбались, кивали, но по глазам было видно: контракт они подпишут, но с другим. Влад не расстраивался. Научился за эти годы не привязываться к результату. Сделал дело – хорошо. Не сделал – значит, не судьба. Будет другое.

Он ехал по пустынной вечерней улице, слушал джаз и думал о том, что хорошо бы сейчас домой, принять душ, открыть виски и переслушать новый альбом, который скинул приятель. Машина текла по асфальту бесшумно, как большая чёрная рыба. «Мерседес» Влад любил. Не за понты, а за ощущение, что ты в коконе. Отгорожен от мира.

И вдруг – фигура у дороги. Женщина. Стоит с поднятой рукой, но не голосует даже, а просто застыла, как статуя. Свет фар выхватил светлые волосы, тонкую фигуру, пальто, которое явно дорогое, но накинуто кое-как.

Влад притормозил. И замер сам. Нет. Не может быть.

Он сбросил скорость, включил поворотник, остановился метрах в десяти. Смотрел в зеркало заднего вида, не веря своим глазам. Потом включил аварийку, вышел.

Она стояла всё так же, не оборачиваясь. Смотрела куда-то в пустоту. Влад подошёл ближе, и сердце заколотилось где-то в горле, как у шестнадцатилетнего мальчишки.

– Марго? – позвал он тихо. Даже не позвал – выдохнул.

Она обернулась.

Лицо было заплаканным, но сухим. Глаза – огромные, пустые и одновременно полные всего сразу. Она смотрела на него и не узнавала. И это было больнее всего.

– Вы меня?.. – голос сел. Она кашлянула.

– Марго Тихонова, – сказал Влад. – Ты меня не помнишь. Я Влад. Виноградов. Мы в одной школе учились. Ты с моей сестрой за одной партой сидела. С Алинкой.

Она моргнула. Вгляделась. И вдруг в глазах что-то мелькнуло. Узнавание?

– Влад? – переспросила она неуверенно. – Влад… Виноградов? Тот, который… – Она запнулась, и он понял, что она вспомнила. Тот, который пухлый, с брекетами и портфелем, который вечно носил стопку книг и краснел, когда она проходила мимо.

– Тот самый, – усмехнулся он. И сам удивился, как легко это сказал. Раньше бы умер от стыда. А сейчас – просто факт биографии.

Марго смотрела на него и не узнавала. И не потому, что память плохая. Просто перед ней стоял другой человек. Высокий, поджарый, в дорогом пальто, с уверенным взглядом. Черноволосый, с небольшой щетиной, с чётко очерченными, чувственными губами, которые сейчас тронула лёгкая усмешка. Никаких брекетов, никакой детской пухлости. Только глаза остались – тёплые, карие, с смешинкой. Те самые, которые она ловила на себе в школьных коридорах и думала: «Странный он какой-то».

– Ты… изменился, – сказала она наконец.

– Ты тоже, – соврал он. Она не изменилась. Она стала ещё красивее. Те же светлые волосы, те же огромные серые глаза, тот же рисунок губ, который он помнил наизусть столько лет, что стыдно признаться. Только взрослее. И грустнее.

– Ты чего здесь стоишь? – спросил он, кивая на пустую дорогу. – Время позднее. Ночь скоро. Нетаксично как-то.