Тата Шу – Хранитель (страница 5)
- Работяга, — отвечал он, и в его глазах мелькала такая тоска, что Валентина переставала спрашивать.
Она приняла его правила. Он приходил к ней два-три раза в неделю, оставался ночевать, иногда помогал по хозяйству. Но свой угол — тот самый, с тайником и тетрадкой — он берёг как последний оплот своей миссии. Валентина была отдушиной, тёплым лучиком в его серой жизни хранителя. Но ответственность за Лену и Кирилла была тяжелее любви. Так и шли его годы.
На десятом году отсидки в колонию пришла зима, каких давно не было. Мороз под сорок, ветер, выстужающий каменные мешки до основания. В камере было холодно, батареи еле грели, а в карцере, куда Кирилла отправили за то, что он вступился за молодого пацана, которого хотели «опустить», и вовсе стоял минус.
Он пробыл там трое суток. Вернулся в барак синим, с мокрым кашлем, раздирающим грудь изнутри. Началось с простуды, переросло в двустороннюю пневмонию.
- Эй, Соболев, ты чего разлёгся? Подъём! — орал надзиратель, пиная его койку.
Но Кирилл не вставал. Температура зашкаливала, лёгкие хрипели, как ржавая железка.
В лазарете его положили на койку у окна, откуда дуло. Лекарств не было — «закончились». Капали физраствор, давали аспирин. Зэки, уважавшие Кирилла, скинулись, купили у местных медработников за банку тушёнки антибиотики — дешёвые, просроченные, но антибиотики. Было поздно.
Кирилл бредил. Ему мерещилась Алина. Но не та, с расширенными от ужаса глазами, а прежняя, с которой они кружились на их свадьбе. Она протягивала к нему руки и смеялась.
- Кирюша, пойдём со мной, — звала она.
- Не могу, Ленка малая, — хрипел Кирилл в ответ.
Потом приходила мать. Не та, постаревшая и сгорбленная, а та которую он помнил – молодая, сильная, какой она была в его детстве. Она гладила его по голове и шептала: «Тише, сынок, тише».
На десятый день болезни Кирилл открыл глаза и увидел над собой не бред, а реальность. Ржавую лампочку под потолком, засаленные стены, капельницу с физраствором, которая капала впустую — игла уже выпала из вены. Рядом сидел пожилой зэк, которого приставили присматривать.
- Очнулся? — спросил тот равнодушно.
- Пить… — прошептал Кирилл.
Зэк подал кружку. Вода была тёплой и пахла хлоркой. Кирилл сделал глоток и зашёлся кашлем. Кашель был страшным, выворачивающим наизнанку, с кровью.
- Плох ты, Соболев, — констатировал зэк. — Начальник медчасти сказал: если не пойдёт на поправку, этапируют в туберкулёзную зону.
Кирилл закрыл глаза. Он знал, что это значит. Туберкулёзная зона — это приговор. Оттуда возвращаются единицы. Он мысленно подсчитал: десять лет. Ровно половина. Лене сейчас тринадцать. Подросток. Матери… Господи, матери-то сколько уже? За семьдесят. Доживут ли они ещё десять лет? Доживёт ли он?
Мысль о том, что он не увидит Лену, не обнимет её, не скажет, как сильно любил все эти годы, была невыносимее физической боли. Он вспомнил её лицо на последней фотографии, маленькую с живыми, озорными глазами. Глаза — его, Кирилла.
- Паш… — прошептал он. — Ты уж там… догляди.
Этой же ночью сердце Кирилла остановилось.
Утром, когда санитар пришёл делать уколы, он обнаружил тело. Кирилл лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. На лице не было гримасы боли. Было спокойствие. Такое бывает у людей, которые сделали всё, что могли, и теперь просто уходят.
В колонии смерть — дело привычное. Оформили акт, забрали вещи. Личных вещей у Кирилла было немного: икона Николая Чудотворца, которую ему тайком передала мать много лет назад, затёртый молитвенник. Всё это положили в мешок для отправки родственникам.
Павлу сообщили через три дня.
Зимний вечер. Москва. Павел сидел на кухне у Валентины, ел её борщ, когда зазвонил его мобильный. Номер был незнакомый, но код — того самого региона, где была колония.
- Слушаю, — сказал Павел, и сердце его ухнуло вниз.
- Демидов? Павел? — голос в трубке был глухой, казённый. — Это из администрации ИК – … сообщаем вам, как лицу, указанному в анкете осуждённого для связи, что осуждённый Соболев Кирилл Михайлович скончался 15-го сего месяца от двусторонней пневмонии. Тело для захоронения будет передано родственникам после оформления документов.
Павел молчал. В трубке что-то ещё говорили про необходимость явиться, про то, что «соболезнуем». Он не слышал. Он смотрел на Валентину, которая замерла с ложкой в руке, и видел перед собой не её, а Кирилла. Молодого, в грязной форме, после того боя. Кирилла, который тащил его на себе. Кирилла, который смеялся на свадьбе. Кирилла, который сказал тогда: «Я не раскаиваюсь».
- Паш, что случилось? — голос Валентины пробился сквозь вату.
Павел положил трубку.
- Друг умер, — сказал он глухо. — Самый близкий.
Он встал, не доев борщ, надел куртку и вышел на мороз. Шёл и не чувствовал холода. В голове стучала одна мысль: «Не дожил. Десять лет пахал, как проклятый, и не дожил. Ленка осталась без отца. Во второй раз».
Он приехал на свою квартиру, открыл тайник, достал стопку фотографий. Последняя записка от Кирилла пришла два месяца назад. Павел перечитал её ещё раз, хотя знал наизусть:
«Паш. Ленка по математике отличница. В меня пошла. Матери привет. Я скоро выйду. Уже полпути за плечами. Мы ещё посидим с тобой на кухне, вспомним молодость, боевых товарищей. Береги их. Твой брат, К.»
- Прости, Кирюха, — прошептал Павел в пустоту квартиры. — Не уберёг.
Он сидел так до утра, глядя в одну точку. Под утро он принял решение, которое далось ему тяжелее, чем все годы слежки и молчания. Он поедет в колонию, заберёт тело и похоронит Кирилла. По-человечески. Тайно. Чтобы никто не знал. И никогда, никогда не скажет Лене и Лидии Ивановне, что Кирилл умер. Потому что для них он должен остаться живым. Тем, кто вернётся. Тем, кто идёт. Это единственное, что он может сейчас сделать для своего брата. Сохранить его живым в сердцах тех, кого он любил больше жизни.
Павел закрыл тайник. На часах было шесть утра. За окном начинался новый день, но для Павла что-то важное и светлое в этом мире безвозвратно погасло.
Глава 6.
Павел ехал в колонию на перекладных — поездом до областного центра, потом на попутке до райцентра, потом ещё пятьдесят километров по разбитой зимней дороге на старом автобусе, который чихал и глох на каждом подъёме. Февральская стужа сжимала землю в ледяные тиски, и даже сосны вдоль трассы стояли, будто окоченевшие.
В кармане куртки лежали документы на имя Павла Демидова. Официально он был единственным близким человеком. Так значилось в бумагах.
Он не спал третьи сутки. Глаза резало, но внутри была пустота. Такая глубокая и холодная, что даже горе не могло пробиться наружу — замерзало на подходе.
В колонию его пустили без проблем. Осуждённый Соболев числился в списках, смерть зафиксирована, тело подготовлено к выдаче. Начальник колонии, полковник с усталым лицом человека, который видел слишком много смертей, принял Павла в кабинете.
- Соболезную, — сказал он казённо. — Хороший был мужик. Авторитетный, но без понтов. Мы его уважали. Жаль, что так вышло. Пневмония... Сами понимаете, условия не курорт.
Павел молча кивнул. Ему было плевать на условия.
- Можно увидеть? — спросил он. — Перед тем, как забрать.
Полковник поднял глаза. Взгляд стал внимательнее.
- Обычно не положено. Но... для вас сделаем исключение. Он о вас говорил. Перед смертью, в бреду, всё звал: «Паша, Паша...» Брат, значит?
Павел сглотнул ком в горле.
- Брат, — ответил он. И это было чистой правдой.
Морг при колонии был маленьким помещением из двух комнат. В первой — стол дежурного, запах хлорки и формалина, во второй — холод, столы и гроб на козлах. Обычный гроб, казённый.
- Открывать? — спросил санитар.
- Открой, — сказал Павел.
Санитар откинул крышку и вышел, прикрыв дверь. Павел остался один на один с тем, что осталось от человека, которого он знал.
Он смотрел долго. Очень долго. Впитывал каждую чёрточку, каждую морщину, каждый след, который оставили на этом лице десять лет лагерей.
Кирилл лежал со сложенными руками на груди, глаза закрыты. Лицо было страшным. Не от смерти — смерть всегда меняет людей, делает их чужими. Лицо было страшным тем, как жизнь выпила его.
Павел помнил другого Кирилла. Того, с кем они вместе ползли под пулями в горах. Молодого, злого, живучего. Того, кто после боя мог хохотать в голос, разряжая напряжение. Того, кто ворвавшись в бизнес, не боялся смотреть в глаза бандитам и конкурентам.
Он помнил Кирилла на свадьбе — счастливого, дурашливого, с Алиной под руку. Тогда ещё никто не знал, что эта красивая женщина станет его смертью. Если бы он не выбрал тот страшный день, Кирилл мог бы погибнуть иначе. Мог бы сгнить от пули в спине, которую ему готовил друг.
А теперь этот человек лежал перед ним в дешёвом гробу. Исхудавший, серый, с провалившимися щеками и заострившимся носом. Десять лет зоны превратили его в старика. А пневмония добила за несколько дней.
- Кирюха... — голос Павла сорвался.
Он протянул руку и коснулся холодного лба. Кожа была ледяной и чужой.
- Ты же хотел дойти, — прошептал Павел. — Ты же верил. Полпути всего прошёл. Половину.
Слёзы пришли не сразу. Сначала была судорога, сжавшая горло так, что стало трудно дышать. Потом защипало в носу. А потом они потекли — мутные, мужские, скупые, которых он не позволял себе со времён той самой войны.