Тата Шу – Десять лет спустя (страница 5)

За обедом за большим столом, ломящимся от яств, пахло пирогами и детством. Отец расспрашивал о работе, мать подкладывала ему добавки, а сын то и дело трогал его за руку, словно проверяя, настоящий ли папа приехал или вот-вот исчезнет.

После еды они с отцом и сыном пошли в ближайший парк. День был ясным и прохладным. Они бродили по знакомым с детства аллеям, и сын бежал впереди, показывая свои «секретные» места. Макар смотрел на его спину, на отца, шагавшего рядом, и ловил себя на мысли, что здесь, в этом городе, в этом парке, время текло иначе. Оно было не валом дел и служебных отчетов, а в смене сезонов, в росте сына, в седине отца.

Вечером, укладывая сына спать, он сидел на краю кровати и слушал его сонное бормотание. Мальчик держал его за палец, словно боясь, что он уедет, пока он спит.

- Пап, а ты еще приедешь?

- Обязательно, — тихо ответил Макар, и это было единственным обещанием, в выполнении которого он не сомневался.

Спустя час он стоял на темном крыльце с отцом, курил и смотрел на уснувшую улицу.

- Ты там не пропадай совсем, — без упрека, по-мужски просто сказал отец. - Он растет. Мы всегда рады.

- Знаю, пап. Спасибо вам за все.

Пока сын засыпал в своей старой комнате, той самой, где когда-то жил сам Макар, он вышел на кухню, где мать заваривала чай. Отец, сняв очки, протирал стекла.

- Спасибо вам, — тихо сказал Макар, облокотившись о косяк. — Вы даже не представляете, как мне важно знать, что у Антошки здесь есть такой тыл.

Мать обернулась, в ее глазах блеснуло что-то теплое и влажное.

- Да что ты, сынок... Он же наш внук. Для нас это радость, а не обязанность.

- Я знаю. Но все равно. — Макар вздохнул. — И Ольге... и ее мужу спасибо. Ни разу не услышал отказа, когда нужно было забрать сына на выходные. Всегда шли навстречу.

Отец кивнул, снова надевая очки.

- Мужик он, говорят, неплохой. Не каждый на такое согласится — чтобы бывший муж чуть ли каждые выходные в доме появлялся. Уважать надо.

Это было правдой. Новый муж Ольги, Алексей, никогда не создавал проблем. Не ревновал, не пытался ограничить их общение и, что было самым важным для Макара, никогда не стремился занять его место в сердце сына. Он был просто хорошим человеком рядом с его матерью, и Макар был за это искренне благодарен. Он понимал, что такая ситуация — редкость. Часто разводы превращались в войну, где дети становились разменной монетой. Здесь же все, вопреки всему, сложилось на удивление по-человечески. Ольга не чинила препятствий, ее муж не устраивал сцен, а его родители были готовы в любой момент принять внука с распростертыми объятиями.

Он стоял и смотрел, как мать разливает чай по кружкам, как отец достает баночку с медом. И впервые за долгое время чувствовал не просто облегчение, а глубокую, тихую благодарность ко всем им. К родителям — за безусловную любовь. К Ольге и Алексею — за мудрость и отсутствие злобы. За то, что их общий сын рос в атмосфере, где его любили все, и ему не приходилось делить себя на части, разрываясь между враждующими лагерями. Это было бесценно. И ради этого стоило мириться с ночными дорогами, с усталостью и с вечным чувством раздвоенности между столицей и тем, что он по-прежнему называл домом.

Возвращаясь в Москву, он вел машину медленнее, чем субботним утром. В багажнике лежали пакеты с мамиными котлетами, пельменями, соленьями и вареньем, а в сердце — тихий покой и ощущение прочной нити, связывающей его с этим домом, с этими людьми. Это было чувство, которое никакие звания и служебные победы заменить не могли.

Глава 7.

Катя и Лена сидели в своем любимом уютном кафе, за столиком у большого окна. За окном медленно спускался вечер, зажигая огни в окнах напротив. Они пили кофе, вели тихую, спокойную беседу. За несколько месяцев их дружбы такие встречи стали для Кати островком настоящего, простого человеческого тепла.

Лена, перебирая ложкой пенку в своей чашке, вдруг подняла на подругу внимательный, чуть грустный взгляд.

- Кать, ты прости меня за вопрос, конечно, но... я не пойму. Почему ты тянешь-то? Ну, с замужеством, с отношениями. Не может же быть, чтобы не было ни одного достойного.

Катя уже привыкла доверять Лене, чувствуя ее искреннее участие. Она не стала отшучиваться или уходить в сторону, как делала это с другими.

- Ты знаешь, Лен... Не могу. Просто ни к кому душа не лежит. Все как-то... не то.

Лена, с ее природной проницательностью, мягко настаивала:

- Может... может, ты кого-нибудь любишь?

Катя замерла на мгновение, ее взгляд ушел куда-то вдаль, в темнеющее окно, за которым мелькали огни машин. Она тихо выдохнула, почти шепотом:

- Люблю. Почти с детства, с девчонок. Но он старше меня. И... давно женат.

Больше они не говорили на эту тему. Подруги допили кофе, разговор плавно перетек на что-то другое, но в воздухе повисла легкая грусть, исходившая от Кати.

Они не заметили, что за высокой спинкой мягкого дивана позади них сидел одинокий посетитель. Красивый, подтянутый мужчина в темной водолазке, на которого с интересом поглядывали официантки. Профессиональная привычка — всегда быть начеку, улавливать обрывки разговоров — машинально заставила его прислушаться. Он услышал тихий, полный тоски голос: «Люблю. С детства, с девчонок. Но он старше меня. И давно женат».

Он не придал этому значения. Просто еще одна женская драма, каких в городе тысячи. Он допил свой эспрессо, собираясь уходить, и поднял взгляд как раз в тот момент, когда две женщины встали из-за своего столика.

Одна из них — русоволосая, в элегантном пальто — повернулась к нему почти в пол-оборота, что-то говоря своей спутнице. И вдруг что-то дрогнуло в его памяти. Резко, как удар током. Черты лица, разрез огромных, чуть грустных глаз... Он видел это лицо десять лет назад. Оно принадлежало девочке-соседке, грустной Катьке, которую увезли. Он смотрел, не в силах отвести взгляд, пока она, не заметив его, вышла из кафе вместе с подругой и растворилась в вечерней толпе. Макар остался сидеть, словно парализованный. В ушах звенело. Обрывки фразы, которую он только что слышал, вдруг сложились в пугающую картину. «С детства, с девчонок... Старше... Женат...» Он медленно, с трудом перевел дыхание. Мир вокруг, только что такой привычный и понятный, внезапно перевернулся.

За окном кафе внезапно хлынул апрельский дождь — резкий, неожиданный, барабанивший по стеклам крупными тяжелыми каплями. Он обрушился на город, смывая пыль и размывая огни фонарей в длинные мокрые полосы.

Макар, заехавший перекусить в это кафе перед ночным дежурством, действительно бывал здесь часто. Удобное расположение, неплохой кофе и отсутствие лишних глаз — все, что ему было нужно. Но сегодня вечер здесь был нарушен. В ушах все еще стоял ее тихий голос, а перед глазами — повзрослевшее, но до боли знакомое лицо.

Он резко встал, оставив на столе деньги. Надел свою старую, потертую кожаную куртку, которая была с ним еще с провинциальной службы, и вышел на улицу. Резкий порыв ветра брызнул ему в лицо холодной дождевой водой. Он не стал поднимать воротник, давая влаге остудить разгоряченную кожу.

Быстрыми шагами он прошел к своему темно-серому внедорожнику «Ниссан», отпер его и тяжело опустился на водительское кресло. В салоне пахло кожей, кофе и дождем, принесенным с его куртки. Он не завел мотор сразу, сидя неподвижно и глядя сквозь запотевающее стекло на размытый мир за окном. Одна мысль билась в голове, как навязчивый ритм: «Катя... Она здесь. В Москве». Он резко повернул ключ зажигания, рычащий звук мотора нарушил тишину. Включил дворники, которые размазали по лобовому стеклу водяную пыль, превратив ночной город в калейдоскоп расплывчатых огней. Он отправился на работу. На дежурство, которое обещало быть долгим и напряженным. Но теперь у него в голове, поверх служебных планов и оперативных сводок, жил новый, странный и тревожный факт. Факт, который вдруг сделал огромный, безразличный город личным и тесным.

Все в это дежурство было так, как всегда, и в то же время — совсем не так. Все происходило будто сквозь толстое стекло. Привезли с трассы задержанных девушек, шумных и вызывающе ярких; их голоса, сливаясь в гомон, доносились из дежурки. Кого-то за разбой упекли в обезьянник — тот орал, стучал по решетке, потом внезапно стих. Дежурный состав сновал по коридорам, телефонные звонки разрезали воздух, пахло старым кофе и остывшей едой из столовой.

Макар механически выполнял привычные действия, но мысли его были далеко. Он видел перед собой огромные зеленые глаза, смотревшие в окно кафе. Слышал не бормотание задержанного, а тихий, ровный голос: «Люблю с детства...»

- Лаздовский, ты сегодня что, не в духе что ли? — крикнул через коридор молодой опер, проходя с пачкой бумаг. — Лицо мрачнее тучи!

Макар лишь молча кивнул в ответ и, отмахнувшись, прошел в свой кабинет. Дверь закрылась, отсекая часть шума. Он скинул кожаную куртку, повесил ее на вешалку и тяжело опустился в кресло за своим столом.

На столе ровными стопками лежали папки, ожидающие его внимания. Он собирался сегодня заняться бумажной волокитой — отчетами, рапортами, служебными записками. Рутинная работа, которая обычно позволяла упорядочить мысли. Но сегодня это не работало. Он взял первую папку, попытался вчитаться в строки, но буквы расплывались. Вместо служебных терминов в голове звучали простые, ранящие слова. «Старше... Женат...»