Тата Алатова – Прятки в облаках (страница 6)
Маша едва не пошатнулась.
Да она туда никогда!
Ни за что!
– Простите, Греков, – раздался за ее спиной спасительный спокойный голос, – на большой перемене у Марии свидание с Аллой Дмитриевной. И вас, господа менталисты, ректор тоже ожидает.
– Сергей Сергеевич! – взвыл Власов. – Мы же там вчера были!
– Ну, значит, не заплутаете.
Маша повернула голову, чтобы посмотреть на Дымова. Такой невозмутимый. Не знает пока, что сегодня ему предстоит проверять домашку с «сунь-вынем».
– Машку? К ректору? За что? – поразился Андрюша. – Она же как трамвай на рельсах. Учеба – библиотека – общага.
Прозвучало как-то очень не очень. У Маши даже в глазах защипало.
Нет, никаких гордых признаний.
Трамваи в своих чувствах не признаются.
– Как образно, – оценил Дымов. – Пойдемте, Греков, у нас с вами первая пара. Заодно поупражняетесь в словесности, раз уж у вас внезапный приступ вдохновения.
– Сергей Сергеевич, я же ничего не сделал! – растерялся Андрюша.
– Самое время начать, – Дымов подтолкнул его дальше по коридору, в сторону своей аудитории, – делать хоть что-нибудь.
Андрюша оглянулся на Машу, скривился, демонстрируя недовольство, но дал себя увести.
Власов подмигнул Маше.
– Мы тоже потопали, у нас Плакса по расписанию… А арифметику мне Вовка после вчерашнего запретил прогуливать. Ну, увидимся, если тебя не укокошат до большой перемены.
Как оптимистично.
Глава 4
На черчении Маша забыла и об Андрюше, и о ректорше, и даже обо всех угрозах, настоящих или выдуманных. Она сопела над эскизом фонарика, который, по замыслу Валентины Ивановны, не нуждался в подзарядке и зажигался бы сам собой, как только в радиусе десяти метров появится кто-то, кроме его владельца. Впрочем, о формулах и наговорах Маша будет думать потом, после того как разберется с базовым чертежом.
Она всегда старалась сесть за переднюю парту, чтобы лучше слышать и видеть преподавателя, ну и чтобы всякие ленивые тупицы не заглядывали в ее тетради.
Маша ненавидела, когда у нее списывали, и никому этого не позволяла. Не то что слабохарактерный Федька Сахаров, который, хоть и был умником, все равно заискивал перед однокурсниками.
– Эй, Рябова. – Олесе Кротовой, ее однокурснице, кажется, надоело возиться с чертежами и она пересела поближе, пользуясь тем, что Валентина Ивановна уткнулась в проверку домашних работ. Ленивая и медлительная, Олеся не слишком усердствовала в учебе, зато обожала сплетни.
– Чего тебе? – недовольно прошипела Маша, на всякий случай прикрывая чертеж рукой.
– Ты же знакома с Грековым из параллельной группы? Вечно за ним таскаешься.
Маша? Таскается? Отвратительно просто, как некоторые готовы все преувеличить.
Нахмурившись, она только дернула плечом. Любой воспитанный человек сразу бы понял, что собеседник не расположен к общению на данную тему и вообще занят важным делом.
На Кротову это не произвело никакого впечатления.
– Прикинь, – зашептала она, придвигаясь ближе, – по нему сразу несколько девиц сохнут! Одна такая… круглая, ну, помнишь, первогодка, которая на боевку на шпильках приперлась. Фея-Берсерк ее тогда так на каблуках на стадион и отправила… Смеху было! А другая – словесница с третьего курса, ничего такая, она еще бойкот Плаксе в прошлом году объявила. Мол, не нужна ей арифметика, и все тут. И еще есть третья, с нашего курса, только ее никто не запомнил… какая-то невыразительная особа…
Тут Кротова обвела взглядом аудиторию, словно надеясь определить невыразительную особу, влюбленную в Грекова.
Маша совсем склонилась над чертежом, не глядя в ее сторону.
Сразу три влюбленные в Андрюшу девицы! И она – одна из них. Рядовая дурочка, как все.
Если бы мама, легендарная сваха и гуру любовно-семейного волшебства, прослышала о таком, то была бы весьма разочарована поведением единственной дочери.
С другой стороны, возразила сама себе Маша (которая тренировала критическое мышление и училась рассматривать каждый вопрос с разных сторон), это говорит о ее хорошем вкусе. Популярность – своего рода знак качества, гарантия того, что, кроме нее, Андрюшу оценили и другие девушки. Значит, она сделала хороший выбор.
– Эй, Рябова, – снова зашептала Кротова, но тут преподавательница подняла взгляд от тетрадей, в упор взглянула на неугомонную студентку и строго произнесла:
– Кротова, у вас, кажется, проблема с чертежом? Покажите-ка, что получается.
Олеся страдальчески скривила губы, ее плечи опустились, но делать было нечего, и она уныло поплелась к преподавательскому столу, а Маша наконец-то вернулась к своему фонарику.
В кабинете ректора ей прежде бывать не доводилось, но она знала, где расположен административный корпус, – за небольшим прудиком, кишевшим крупными карпами. Надо было пройти по горбатому мостику, нырнуть в густую посадку сосен, пройти совсем немного – и вот, пожалуйста: перед тобой ажурное двухэтажное здание с колоннами и лепниной.
Маша была здесь в прошлом году, когда они с отцом приносили документы для зачисления.
Свою неуместную шубу она так и тащила в руках, теплые ботинки словно весили целую тонну, но она не стала забегать в общагу, чтобы переодеться. Маша слишком боялась опоздать. Впрочем, никто не удивлялся тому, что кто-то одет не по погоде: к внезапным причудам завхоза Зиночки студенты привыкли. В прошлом феврале, например, им пришлось пережить песчаную бурю, а в июне, в самый разгар сессии, коридоры и аудитории захватили стаи бабочек, распевающих героические баллады.
Маша помнила, как на экзамене по истории ее все время перебивало заунывное: «И взмахнул он дубинушкой, богатырь, богатырь, дубинушкой из рябинушки…» Тогда Маша, выведенная из себя тем обстоятельством, что ей никак не дают рассказать об истории университета (открыт 23 января 1755 года, зря она, что ли, зубрила даты), вдруг выпалила такой мощи наговор, что с тех пор Циркуль и склонял ее к специализации по лингвистике. А она в чертежники хотела! Как старший, самый любимый брат Димка, капитан дальнего плавания.
Перед административным корпусом была разбита целая клумба аленьких цветочков. Табличка гласила: «Хочешь чудовищных последствий – сорви меня». Вальяжно раскинувшийся на ступеньках мраморный лев лениво разинул свою пасть:
– Кто такая? Зачем?
– Рябова, – оробев, произнесла Маша, – к ректорше…
– К несравненной Алле Дмитриевне, бестолочь, – рявкнул лев и чуть отодвинулся, позволяя ей пройти. Она торопливо взлетела по ступенькам, двери распахнулись, и Маша очутилась в холле, заставленном кадками с фикусами и геранями. На них прыскала водой из бутылки завхоз Зиночка. Юбка ее была экстремально короткой, а пышная грудь едва не выпрыгивала из декольте. Она покосилась на шубу в Машиных руках, и насмешливая улыбка скользнула по полным губам.
– Ну-ка, как тебя там, – с хрипловатой чувственностью произнесла Зиночка, – первое правило студента!
– Что? – испугалась Маша. Неужели она не изучила какой-то обязательный устав или вроде того?
– Проснулся поутру – посмотри в окно, – хмыкнула Зиночка и вернулась к своему занятию.
– А кабинет Аллы Дмитриевны?..
– На втором этаже за оленем.
– За каким оленем? – растерялась Маша.
– Северным вроде.
Лестница нашлась за голубой плюшевой портьерой. Поднявшись по ней, Маша попала в коридор с несколькими дверями. На стене висел план эвакуации, а на прозрачного стеклянного оленя она налетела, не заметив его, и зашипела, ударившись коленом.
– Смотри, куда прешь, – буркнул олень.
Маша осторожно обогнула его и постучала в следующую дверь. Та с пронзительным скрипом отворилась.
В небольшой приемной вздыхал над кипой бумаг древний старичок с пышной белой бородой. Его блестящая лысина отражала свет.
– Нет, ну кабачки-то вам чем не нравятся? – ворчал он себе под нос и выглядел немного сумасшедшим. – Клетчатка! Витамины! А вам лишь бы все картошку трескать, да еще и жареную, вредную. А ЖКТ? А перистальтика?
– Здравствуйте, – сказала Маша.
– Рябова, – встрепенулся он, – вот скажи мне, чем тебя кабачки не устраивают?
– Они же безвкусные, – пробормотала она озадаченно. – А вы что, меня знаете?
– А что, у Аллы Дмитриевны многим студенткам назначено? – передразнил он язвительно. – Ну вот что, девочка, завари-ка пока мне чайку, раз пришла раньше времени. Вон там под салфеткой… Да не вязаной, а вышитой! И рассказывай, рассказывай пока – что натворила, в чем провинилась.
– Я-то? – задумалась Маша, приподняла салфетку и обнаружила под ней чайник, несколько чашек и коробку с сухой ромашкой. Вода стояла в графине рядом. – Я ни в чем не виновата, наверное.
– А, значит, ябедничать пришла. Ябед я не люблю, противные они, – поделился старичок.
– А как не ябедничать, Наум Абдуллович, как не ябедничать? – раздался веселый мужской голос. – Мария, ну что вы медитируете над этим чайником? Наговор кипячения, кажется, проходят в шестом классе средней школы.
– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – не оборачиваясь, сказала Маша. Ага, кипяти при нем воду, а потом: «Рябова, вы что, каши мало ели? Что вы там лепечете? Говорите уверенно и четко». Сам-то он умудрялся неразборчиво бормотать себе под нос, а все равно получалось как надо.