Тата Алатова – Неисправная Анна. Том 1 (страница 11)

— Не капризничай, — отмахивался Иван каждый раз, когда Анна просила доверять ей чуть больше. — Для чего тебе лишние заботы?

Она старалась — действительно старалась — не смешивать всë в одну кучу: чувства, обиды, обязанности, мечты и надежды, но не хватало ни выдержки, ни цинизма, ни опыта. Возможно, если бы она провела с Раевским много лет, то научилась бы у него не терять голову от любви, но им достался лишь один короткий год.

Анна помнит тяжелый блеск изумрудного гарнитура, который одним дождливым днем выложила перед ней Ольга. Массивные серьги, колье, кольцо и две броши — одна для корсажа, вторая для прически. Столько цацек сразу вешали на себя только по особым случаям, и понадобилась вся ее выдержка, чтобы не спросить, откуда этот гарнитур взялся. Явно не из сейфа, о сейфе Анна бы знала, — неужели сняли прямо с какой-то дамы?

— Отнеси это вечером в «Старину», — легко попросил Раевский, на всякий случай холодея голосом. Анна знала эти интонации: «Будь хорошей девочкой и не задавай вопросов. Помни, что на борьбу нужны деньги».

Она завороженно разглядывала окруженный бриллиантами крупный кабошон и не знала, как рассказать о том, что не хочет идти к скупщику.

Басков — всего лишь шестеренка, с шестеренками не ссорятся, но Анна поссорилась. Нет, давешнее столкновение из-за отношения к механизмам они кое-как залатали, но примерно неделю назад Саша ни с того ни с сего принялся чудить. Он больше не излучал теплое дружелюбие, наоборот — стал замкнутым и чужим, хоть и сохранял спокойную вежливость. Однако всë равно давал понять: Анне больше не рады в лавке. Напрасно она ломала голову, перебирая их прошлые разговоры, — кажется, ничем не обидела Сашу, отчего же такие перемены? Ну и пусть, не думает же он, что она станет переживать из-за всяких глупостей!

— Может, нам сменить скупщика? — предложила она Раевскому.

— Отчего же?

— Басков не разделяет наших убеждений.

Он рассмеялся, и даже на замкнутом лице Ольги мелькнула усмешка.

— Аня, Анечка, — Раевский потянулся и поцеловал ее в плечо, — какое тебе дело до того, во что верит, скажем, табуретка? Впрочем, если тебе неспокойно, мы вечером сами наведаемся в «Старину», — и он сунул гарнитур в карман с такой элегантной небрежностью, будто это были дешевые стекляшки.

Раевский верил в чутье — свое или чужое, и никогда не смеялся над предчувствиями.

…Сколько раз она ругала себя потом, что не отправилась сама в проклятую лавку! Ведь именно тем вечером безобидный антиквар Саша Басков предложил простенькое дельце, которое стало крахом группы Раевского.

***

Анна просыпается от короткого стука, близких шагов, острого ощущения чужого присутствия, пальцы стискивают складной нож часовщика, она распахивает глаза и видит давешнюю тетку, уже без папиросы. Та стоит, подпирая круглым плечом хлипкую конструкцию, заменяющую здесь стены.

— Эй, секция номер шестнадцать, — говорит она, усталая уже с утра, — распишись в ведомости. И сегодня женский день, не забудь.

— Стучаться надо, — Анна резко садится и смотрит на тетку с ужасом. Понимание собственной уязвимости настигает ее со всей очевидностью.

— Надо, — лениво соглашается бесцеремонная визитерша, — я и стучусь.

И она демонстративно клацает костяшками пальцев по доскам.

— В какой еще ведомости? — в голове понемногу проясняется.

— Так уборки на общей кухне.

— Здесь есть кухня?

Ну да, откуда же еще временами прилетают запахи еды? Тетка лишь цыкает согласно.

— А женский день?

— В бане.

— Здесь есть баня?

— Понедельник, среда, пятница, не перепутай. Твоя очередь шваброй махать через неделю, на вот, поставь подпись.

Анна царапает по мятой бумаге коротким карандашом.

— А у вас тут строго, — удивляется она.

— А то, — тетка аккуратно складывает бумажонку за пазуху. — Всë чехарда, а в любом деле главней всего гигиена! Я Зина, кстати, коли ты запамятовала, нынче буфетчица при архаровцах, а прежде акушеркой была. Так что зови, коли что.

— Коли что — что? — Анна ощущает себя невероятно глупой, потому что никак не разберет, для чего ей буфетчица или акушерка.

— Коли то, — она весело таращит глаза. — Девонька, тебе бы молока попить, чахоточная, что ли?

— Да где же его взять-то? — Как назло, Анне немедленно до слез хочется молока, но у нее только краюха хлеба, половину которой придется оставить до обеда.

— Это да, — глубокомысленно кивает Зина, — мы тут все от жалованья до шабашки… Ты куда приписана-то?

— Отдел СТО.

— Двести! — с разбегу впадает в раздражение Зина. — Лыкова обходи по широкой дуге, сволочь он. Прохорову всегда нужно что-то заштопать да сготовить, он бобылем живет, лапы не распускает и платит как порядочный. К Архарову не лезь: Надька у него чисто волчица, вцепится в глотку тут же. Очень она трясется за свое место.

— Так я в штопке и готовке вообще не сильна, — признается Анна. — Механик.

— А коли механик, так чеши к Потапычу, он надысь жаловался, что у него пар-буржуйка плохо греет.

Если бы Анна еще разбиралась в бытовых агрегатах! Ее учили совсем другому, а оказывается, нужно было чему попроще. Если бы отец заранее знал, что дочь начнет мыкаться по казенным углам и чинить чужие буржуйки, может, с младенчества сослал бы куда в глушь, чтобы глаза бесполезно не мозолила.

Ну ничего, как-нибудь. Одно за другим, а там, глядишь, и…

И — что? Анна понятия не имеет, как будет жить после того, как освободит Раевского и посадит Архарова. Пока и желаний никаких нет, всё одно — мрак да безысходность.

***

На ступеньках полицейского управления сидит понурый мужичок, свесив голову. Слышит шаги Анны, вскидывается и тут же разочарованно горбится. Она чуть медлит, не решаясь подойти ближе: а ну как бешеный? Выглядит совсем худо, будто из желтого дома сбежал.

— Соловьëв, опять ты здесь, — раздается недовольное за спиной, и она поспешно оглядывается на высокого господина в добротном пальто, от которого неуловимо веет сыском. Уж кого-кого, а эту братию она теперь в любой толпе узнает. Хищные черты лица малость заплыли от сытой жизни, но взгляд у господина острый, опасный.

— Борис Борисыч, — мужик бросается наперерез, едва не сбив Анну, застрявшую между ними, — так ведь Ленку-то схоронить надо по-людски. Неделю она у вас лежит… А убивца-то, убивца уже поймали?

— Идет следствие, — цедит господин, и Анна проскальзывает между ними, спешит ко входу. — Ты, Соловьëв, не мельтеши, понадобишься — вызовут…

Она не хочет ничего знать про Ленку, которая где-то лежит, и про то, кем приходится ей этот несчастный. У Анны нет сил на чужое горе, но оно всë равно ее догоняет, потому что мужик вдруг тоненько и страшно начинает подвывать, и невыносимо хочется спрятаться от этого душераздирающего звука. Она уже хватается за потертую ручку тяжелой двери, как чужие цепкие пальцы больно хватают ее за локоть.

— Ну а вы куда собрались, голубушка?

Земля накреняется: вот-вот — и она снова услышит «с видом на жительство не положено». Будто она повсюду самозванка, ни на что не имеет права. С трудом вспоминает: есть ведь в кармане и другой документ, куда надежнее.

— На службу, — отвечает Анна со злостью, ее первой и удивившей. — Да пустите вы!

— Наше управление всë больше напоминает ночлежку, — хмыкает господин, но руки убирает, позволяет Анне потянуть на себя дверь и войти наконец внутрь. Следует за ней по пятам. — Сëма, что мы знаем про данную особу?

— Младший механик у Голубева, — скучным голосом докладывает дежурный жандарм. — Второй день трудятся.

— Совсем Степаныч сбрендил, как у него сына посадили, — морщится господин и, миновав холл, поднимается на второй этаж. Анна потирает локоть, неприязненно провожая добротное пальто взглядом. Припоминает буфетчицу Зину и ее советы, после чего интересуется у дежурного Сëмы:

— Лыков?

— Они, — подтверждает молодой жандарм.

— Наслышана, — зачем-то сообщает ему Анна и сворачивает в мастерскую.

Петя, то и дело вздыхая, собирает швейную машинку. Голубев хмуро читает отчет Анны о выезде к студенту Егору Быкову, нервно барабанит пальцами по столу.

— Доброе утро, — неуверенно говорит она.

— Чего ж в нем доброго, — ожидаемо отзывается Голубев. — Анна Владимировна, зайдите в архив и посмотрите, как правильно оформляются отчеты. Уж больно ваш отчет заковырист, сыскари в нем ни черта не разберут. А сейчас отправляйтесь к сыскарям, у них опять определитель сломался.

Анна молча берет ящик с инструментами и выходит из мастерской. Она понятия не имеет, куда ее спроваживает Голубев, но уточнять нет никаких сил. Заковырист! Можно подумать, она никогда не писала отчетов на отцовских заводах, какая разница, место преступления это или сломанный агрегат в цеху. Главное ведь смысл, а не форма, а в собственном разуме ей сомневаться пока не приходилось.

— Сыскари. Определитель, — говорит она дежурному Сëме.

— Второй этаж налево, — отвечает он, не отрывая глаз от окна, ведущего на площадь. Анна чуть-чуть заглядывает туда же: несчастный Соловьëв так и стоит на улице, как приклеенный.

Она торопливо отводит взгляд, поднимается по лестнице и поворачивает налево. Дверь к сыскарям открыта нараспашку, высокие узкие пыльные окна неохотно пропускают утренний свет. Всë пространство заполняют массивные шкафы и три старых стола, заваленные бумагами, заставленные пепельницами и черт еще знает чем. Неприятный Лыков, покачиваясь на стуле, читает свежую газету. Прохоров неспешно чистит апельсин, перед ним исходит паром кружка чая. Незнакомый Анне мужчина лет сорока с пышными, густо седыми усами вслух читает из потрепанного журнала: