Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 72)

— Так ведь мерки снимали, — объясняет она безо всякой робости. — А вас в такое время к ужину обыкновенно не дождаться.

Они проходят дальше по коридору, и через распахнутые двери доносится загадочное:

— Тридцать-то оно хорошо, да только далеко и тесно… Нет, сорок пять куда лучше…

— Лучше-то оно лучше, но сорок пять…

Анна узнает голос Голубева и тут же видит его самого: они с Зиной, голова к голове, что-то считают на бумажке. Прохоров полулежит на диване и, кажется, дремлет с книгой на коленях.

По крайней мере, он уже встает с постели.

— Аня! — Зина, раскинув руки, спешит к ней, стискивает в крепких объятиях. — Как же ты вовремя! Добрый вечер, Александр Дмитриевич.

— Саша пришел? — встрепенувшись, радуется Прохоров.

— Виктор Степанович, и вы здесь? — приятно удивляется Анна.

— Да вот кумекаем, — с улыбкой кивает на бумажку старый механик. — Отличную квартиру тебе подобрали, Аня, три комнаты, рядом с конторой. Если Ваську моего всë же отпустят… — он суеверно стучит по дереву. — Но коли сам Владимир Петрович хлопочет, то как пить дать отпустят.

— Квартиру? — она ощущает холод в груди. На какие деньги ей снимать целую квартиру?

— Мы всë посчитали, — заверяет Зина. — Если новых взяток не понадобится, то с твоих бумажек…

— Облигаций, — подсказывает Голубев.

— Да, с них, остается еще пятьсот рублей. Да еще сто рублей мы набрали из того, что ты прежде давала… Стало быть, если по сорок пять, то аренды хватит на год и месяц.

— А там и я начну с тобой расплачиваться по долгам. Почти два года спокойно протянешь, Аня.

— Да погодите вы! — умоляет Анна, напуганная этой кутерьмой. Она-то успела проститься и с облигациями, и с деньгами. Взятки — дело такое, как начнешь их раздавать, так не остановишься. Но, видимо, вмешательство ее отца сделало Васькину свободу дешевле. — Кто же сдаст квартиру поднадзорной со справкой?

— Это мы обдумали и решили арендовать на мое имя, — отвечает Голубев.

— Виктор Степанович, миленький, да ведь вас за развратника примут, а меня за содержанку!

— Может, я дядюшка, — приосанивается он. — Да и есть ли тебе дело до слухов?

— Мне-то нет, но как же ваша репутация!

— Аня, Аня, — он только качает головой.

— Квартира, — доносится до нее растерянный голос Архаров. — Васька. И в самом деле! Как это я упустил такое.

— Спальня, гостиная, а в третьей комнате можно и мастерскую придумать, — Зина явно довольна. — Завтра вечером и посмотришь.

— Они уже который день шушукаются, — усмехается Прохоров.

— Действительно рядом с конторой? — вовлекается Анна, всë еще прижатая плотно к большой и теплой Зине. — И я правда смогу ее оплатить и жить там сама по себе?

— Барыней, — целует ее в макушку подруга. — Надь! Накроешь на стол? — кричит она. — Я пока Аню обмерю!

— Как это обмеришь?

— Лентой. Пойдем.

Зина тянет ее в одну из комнат, где уже стоит швейная машинка, а на огромном столе лежит несколько отрезов ткани. Дымчато-серая практичная шерсть, торжественный винный бархат, светлый хлопок, который обыкновенно идет на сорочки. Парочка изрядно потрепанных модных журналов смотрятся вызывающе среди довольно куцых запасов.

— Так ты и вправду решилась заняться шитьем, — соображает Анна.

— Ты раздевайся, раздевайся, — командует Зина. — Выбирать тут не из чего, уж не обессудь, что раздобыла.

Анна неохотно тянется к пуговицам. Портних она начала избегать после маминого ухода. Еще девочкой слишком боялась разозлить отца, напомнив ему о беглянке, всегда тяготевшей к кокетству и красивым нарядам. С возрастом это вошло в привычку, но перечить Зине — себе дороже.

— Ты и Надежде шьешь? — спрашивает она, послушно избавляясь от платья. О том, что утром может измениться ее судьба, Анна говорить не решается — а вдруг Орлов передумает или еще что-то случится. Ей хочется мелких, незначительных хлопот, от которых не колотится сердце.

— Ну, барыни ко мне вряд ли пойдут, а вот прислуга — вполне. И то славно, что хоть без турнюров… А пышные рукава я тебе соображу.

— Ты еще кружева предложи, — пугается Анна. — С пышными неудобно…

— Ну хоть на бархатное обязательно нужно!

— А бархатное мне на что?

— В свет, Аня, в свет!

— Господи, Зина, что у тебя в голове, — вздыхает Анна, изнывая.

— А чего? Григорий Сергеевич отлично мне платит, так что через месяц-другой и на шелк тебе накоплю!

— Да ты с ума сошла, копить на меня!

— Виновата я перед тобой, — печально говорит Зина, довольно неуклюже снимая мерки. — Будто бросила дитя малое без присмотра! А чего же поделать, Григорий Сергеевич тоже без меня не обойдется. Хоть разорвись между вами!

Анна ловит ее руку с карандашом, прижимает к груди.

До сих пор ее подтачивала не то что обида, нет, на обиды нужно иметь смелость, — невероятное чувство потери: вот была с ней рядом подруга, а потом ушла, и горечь разъедала душу. А теперь так стыдно, что она опутала бедную Зину — а та и опуталась. На шелка для Анны экономит, куда это годится.

— Голубушка ты моя, — говорит она серьезно, — как ты вовремя к Прохорову перебралась! Я уж поживу сама как-нибудь, ведь и мне пора учиться о себе заботиться. Будем ходить друг к другу в гости, плохо ли?

— Хорошо, Аня, хорошо, — смеется Зина, — ты у меня барышня нерадивая, к хозяйству совсем не способная, да уж с голоду, поди, не помрешь. Только молоко не забывай пить, слышишь?

За ужином — обильным, разносольным, явно рассчитанным на большее количество едоков, чем на одного больного Прохорова, — разговор в основном крутится вокруг донцовского гроба.

— Ты, Саша, правильно Вельскому дело отдал. Полковник не больно-то приятный человек, но в ведомстве у него порядок, а жандармы свою службу ведают, — Прохоров явно тоскует над своим жидким бульоном, но не жалуется. Это могло бы выглядеть издевательством над хозяином, но, кажется, ему нравится, когда в доме людно, а гости сыты. — Он свой чин зубами выгрыз, пока Донцов на приличной партии выезжал. Разберется, что к чему, ты к нему не лезь, а то знаю я твою неуемную натуру.

— Любопытно же, кто меня покойником одарил, — сверкает беззаботной улыбкой Архаров.

— Вот уж забота, какой не ждали, — ворчит Прохоров.

— Жандармы, может, и хороши, — вносит свою лепту Анна, здесь она чувствует себя уверенно, не тушуется. — А механик слабоват. Если Александру Дмитриевичу не с руки к Вельскому лезть, так, может, я к Корейкину просочусь? Очень уж мне замок покоя не дает.

— Вы, Анна Владимировна, хоть куда просочитесь, если вам приспичит, — ухмыляется Прохоров. — Даже не знаю, кто из вас упрямее, а поди ж ты — два сапога пара.

Анна тут же цепенеет, опускает глаза в тарелку. Насколько откровенен Архаров со своим учителем? Не поделился ли теми самыми планами, о которых она покамест и думать не хочет?

Однако вместе с паспортом ей грозит и кольцо на пальце, а она понятия не имеет, хочет ли останавливать разогнавшегося, как паровоз, Архарова. В его стремительности есть что-то завораживающее, а в откровенности — головокружительное. И всë вместе очень ее пугает, да ведь трусость — убежище слабых. Анна так устала быть слабой.

«Некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам», — повторяет она про себя и приободряется.

Вместе с Голубевым они возвращаются домой поздно, но Анна не торопится в постель. Она садится за ответ для матери.

Это странно — писать ей, будто меж ними такие отношения.

Что можно рассказать женщине, которая так далека и близка разом? Анна даже не может вывести на бумаге слово «мама».

И тем не менее заставляет себя не отложить перо.

'Признаться, я долго не могла решить, стоит ли писать вам в ответ. Между нами давно нет ничего общего — так к чему же поддерживать эту связь? Ваше появление могло обрадовать маленькую девочку, которая никак не могла понять, отчего ее так сильно наказывают. Теперь оно запоздало на двадцать лет, однако сведения, которые вы сообщили, оказались чрезвычайно важными. Передайте Илье Никитичу мою благодарность и восхищение его внимательностью.

Не переживайте о наших отношениях с отцом — каким бы ни был его характер, этот человек вырастил меня и никогда не бросал. Даже в самые темные времена, когда мне казалось, что он разочаровался во мне, отец делал всë, чтобы смягчить мою участь.

Я знаю, что вы тоже пытались. Но в моих глазах это ничего не решает, потому как я всë еще далека от христианских добродетелей.

Моя жизнь сейчас состоит из одной только службы, и я нахожу ее весьма занимательной. Казалось бы, полицейский сыск не самое подходящее занятие для бывшей каторжанки, однако здесь я на своем месте. Не только чиню механизмы, но и участвую в расследованиях. Меня называют техническим экспертом, и, кажется, я справляюсь. Начальство ценит усердие, а не прошлые прегрешения.

Из самых свежих столичных сплетен: в правительственных кругах обсуждают реформу семейного права, а именно — развод по взаимному согласию. Отец поддерживает это начинание, а вы и сами знаете, каков он, когда загорается очередной идеей.

Говорят, сам государь склоняется к мысли, что пора избавляться от предрассудков. Я не сильна в законах, но подумала, что вас это известие не оставит равнодушной.