Тата Алатова – Неисправная Анна. Книга 2 (страница 30)

Она прикидывает: похоже на браваду. А может, и нет. Вот вчера Архаров шел ва-банк, поставив на кон свою должность. Прикидывался или на самом деле готов был идти до конца?

Поди разбери этого человека. Но нельзя не признать очевидного: под этим черным сюртуком бьется сердце отчаянного авантюриста, а вот его голова полна холодных и трезвых расчетов. Непоследовательность, которая так долго сбивала ее с толку, похоже, и есть Архаров целиком. Человек противоположностей, которые каким-то образом прекрасно в нем уживаются. Возможно, именно эти качества позволили ему создать свой отдел СТО и защищать его с безрассудством расчетливого стратега. Парадокс, занимающий инженерный ум.

— Эти филеры ведь не казенными деньгами оплачиваются? — спрашивает она о том, что давно уже подозревает.

— И как ты себе представляешь подобную схему расходов на столе у Зарубина?

— Бог мой, ты же разоришься на мне!

Порядочные мужчины тратятся на украшения для своих пассий, а Архаров — на соглядатаев. Эта мысль приносит какое-никакое, а удовлетворение.

Он смеется:

— Предъявлю счет Владимиру Петровичу.

Анна только вздыхает.

Пожалуй, новая тактика Архарова — безжалостная правдивость — является самым сильным оружием против нее. Она просто не знает, что противопоставить этому, кроме собственной честности.

Как шеф и предполагал, Дмитрий Осипович не остался без внимания. Он вольготно расположился в парадном кабинете Архарова, на том самом диване, где спала Анна.

Голубев и Зина проявляют чудеса радушия: стол буквально ломится от угощений.

— А! Вот и вы наконец, — по провинциальной своей манере Дмитрий Осипович звонко целует Анну в обе щеки.

— Не томите же! Чем закончилась аудиенция?

— Боже мой, Анечка, это было ужасно! — комически восклицает он. — Битый час государь и Владимир Петрович предъявляли друг другу старые обиды. Один упрекает другого, что тот не уследил за единственной дочерью и подарил врагам превосходный шанс задвинуть его в угол. Другой не может забыть отобранные заводы. Клянусь, я мечтал провалиться сквозь землю!

— Не договорились, стало быть? — пугается она.

— Договорились! — торжествует Дмитрий Осипович. — Но до чего же оба упрямы! Мне пришлось ужом вертеться меж ними… Что же, Саша, ты будешь рад услышать, что мы с матушкой немедленно переезжаем в Петербург!

Лицо шефа приобретает сложное выражение.

— Какое отрадное известие, — сдержанно произносит он.

— А газетная статья? — не унимается Анна. — Упоминалась?

— И была принята весьма благосклонно, — энергично кивает Дмитрий Осипович. — Позвольте, я припомню точные слова государя… Он выразил удовлетворение от такого разумного использования ваших талантов.

— Да неужели? — кажется, Архаров потрясен не меньше Анны.

— Да, да! Его Величество объявил, что именно так и следует поступать с теми, кто оступился, — направлять их устремления и способности на пользу обществу.

— Как либерально, — ворчит Голубев себе под нос. — А детей других механиков не желают ли милостью одарить или только тех, у кого заводы?

— О господи, — от облегчения у Анны подкашиваются ноги, и она без сил опускается на стул. Она не в состоянии сейчас переживать за судьбу Васи. — Зина, миленькая моя, плесни мне тоже кипятка, пожалуйста! У меня дрожат руки.

— Отчего вы так перепуганы, Аня? — удивляется Дмитрий Осипович.

— Чай, за папеньку извелась, — объясняет Зина, берясь за чашку. — Шутка ли! Только помирились, родненькие, а ну как снова вдрызг? Характеры-то у обоих — что чугунная рельса.

— Не напоминайте мне об упрямстве Владимира Петровича, — смеется Дмитрий Осипович. — Я в жизни не видел, чтобы кто-то так приходил с просьбами! Только что не угрожал государю, и на том спасибо… А теперь прошу простить, мне пора откланяться. Вечером поезд… Саша, я надеюсь, что ты приложишь все усилия, дабы найти нам с матушкой приличный дом. Иначе мы поселимся прямо у тебя.

— Однако! Дружба с Аристовым пагубно на тебя влияет, отец, — усмехается Архаров. — Ты тоже наловчился лихо перескакивать с просьб на угрозы.

— Понахватался, Саша, как есть понахватался, — и он со всеми так щедро обнимается на прощание, что Зина даже пунцовеет от такого излишества.

Анна очень долго возится с ликографом и выходит на улицу едва не к полуночи. Кто-то из жандармов предлагает ей служебный экипаж, но она отказывается. Довольно и того, что филеры знают, куда она то и дело катается. Доверяет ли им Архаров настолько, чтобы не бояться хоть с этой стороны?

Она едет по темному городу, всë еще сердясь, и сердится на эту сердитость. Знаменитый аристовский характер — никого не прощать, не виниться самим — давит на горло.

Но сегодня она не позволит самой себе испортить лохмотья вечера. Сегодня она твердо намерена избегать новых ссор и на всякий случай — любых разговоров.

И когда Архаров открывает ей дверь, лишь коротко велит:

— Молчи!

После чего первая его целует.

Глава 16

Сумятица первого желания, как и в прошлый раз, заставляет ее путаться в пуговицах и завязках. Поцелуи слегка отравлены застрявшей внутри обидой, слегка горчат досадой. Анну воспитывали полезной и разумной, вежливой и хладнокровной, но восемь ледяных зим отделяют ее от того воспитания. Нынче она диковата и даже мятежна, восстает против условностей и делает это с тайным удовольствием.

Если бы она была увлечена Архаровым, то непременно бы смущалась, надеялась выглядеть в его глазах как можно лучше. Но, кажется, они снова разочаровали друг друга — и в какой-то мере избавили от лишнего бремени.

Все напрасные мысли и напрасные чувства тают под прикосновениями — кожа к коже, обнаженность к обнаженности. У Архарова гладкая грудь, но густая дорожка от низа до самого пупка. Его пальцы нежнее, чем у нее, — ведь они не привыкли день за днем держать инструменты, машинное масло не впиталось глубоко в кожу. Зато они длиннее — Анна сравнивает их ладони. Она изучает Архарова на взгляд и на ощупь: прав брат Арсений, чрезмерно худ, но не ей упрекать его в этом. Ладно скроен, аккуратный и жилистый.

Ей нравится ощущать перекаты мышц под руками, нравится, каким твердым становится его тело, прежде чем изнемочь. Нравятся его невесомый, едва уловимый запах и то, каким терпким, одуряющим он иногда становится. Нравится, что Архаров целует ее везде, без постылого ханжества. Нравится собственное тело в его объятиях, потому что оно осязаемо и желанно. И в этих переплетениях можно попробовать поймать хоть какой-то смысл всего сущего.

В этот раз Архаров успел подготовиться к ее визиту, и на ужин Анну ждет горшочек с говядиной и картошкой. Она уплетает за обе щеки, бросая на хозяина дома быстрые, внимательные взгляды.

Это другой Архаров, не тот, кто сражался с Донцовым, не тот, кто отчитывал ее в канцелярии, и не тот, кто напоминал о яблоке и грехе в экипаже. Прежде всего, он не нападает и не защищается, видится иначе — даже движения плавнее, медленнее. Домашний подвид Архарова лишен брони, и это будоражит. Ей одновременно хочется ранить его и приласкать.

— Признаться, — он всë же неслушно размыкает губы, — я боялся, что тебя сегодня не будет.

Анна нерешительно вертит ложку: стоит ли нарушать такое чудесное молчание, в котором они провели это время?

— Это новая тактика? — уточняет он с беспокойством. — Клянусь, лучше бы тебе передумать. Понять, что с тобой происходит, и без того слишком сложно, а уж коли ты решишь и вовсе пренебрегать человеческой речью…

— Отчего ты решил, что я не приеду? — сдается она без особой охоты. — Кажется, ведь обещала… Уверяю тебя, что одна выволочка не лишит меня сна и не причинит глубокой раны. Или ты забыл, откуда я вернулась? Это задело мое самолюбие, правда, но еще несколько месяцев назад у меня и вовсе не было никакого самолюбия.

— И всë же…

— И всë же — изволь. Я раздосадована, потому что мне трудно подчиняться приказам, логика которых мне недоступна. Мне трудно сейчас и будет сложно в будущем, и это ужасно расстраивает!

— Ань, давай условимся, — он встает, хлопает шкафчиками, соображая, где у него что, а заодно прячется от ее взгляда. — При возможности я постараюсь тебе изложить ход своих рассуждений. Ну а если нет — ты всë равно меня слушаешься… Даже если тебе кажется это глупым… А, вот куда Надежда их убрала!

Он возвращается к столу с коробкой крохотных изящных пирожных. Анна смеется — знает, хитрец, чем успокоить ее сердце.

— Ты как будто бы извиняешься, — мстительно подмечает она.

— Не совсем, — Архаров наклоняется ниже, гладит ее по щеке, легко целует. — Скорее, надеюсь перещеголять фикус отца.

— Ты сказал, что мне нет смысла возвращаться в мастерскую, потому что я не успею изучить гроссбухи. А я знала, что успею, — бормочет Анна, прижимаясь к его боку.

— Так ли тебе надо все время что-то доказывать? — спрашивает он с легким сожалением.

— А как иначе? — удивляется она. — Иначе поднадзорную всем отделом сожрут и даже не подавятся. К счастью, я умею постоять за себя.

— К счастью, — соглашается он, и сожаление в его голосе становится глубже.

Наконец-то жизнь отдела возвращается в спокойное русло, и утром механики поднимаются на совещание. Анна и сама не заметила, как стал важен для нее этот ритуал. Это позволяет ей чувствовать себя частью чего-то большого и нужного.