Таша Муляр – Рожденная быть второй (страница 35)

– Похоронка матери его пришла, и вместе с ней, почти одновременно, груз двести доставили, похороны же были. Как тебе не сказали? В закрытом гробу хоронили на нашем кладбище, вроде так… Мне мать рассказала, она с тетей Машей, матерью его, общается, той сейчас совсем плохо. Прости, я думала, ты знаешь. – Начав говорить, Маруся уже легче произносила то, что вообще непросто сказать любому человеку, а тут именно ей выпало сообщить о смерти любимого своей знакомой, стать вестником беды.

– Ты вставай, вставай, вон стульчик у меня тут, сейчас, сейчас водичку, тихо, тихо… – Маруся подхватила под мышки Василису, обмякшую от шока и осевшую на стоптанный, грязный от снега линолеум.

– Как? Как погиб? В Афган же больше не посылают? – Она смотрела на Марусю мертвыми, неподвижными, холодными синими глазами, смотрела и не видела, словно сама умерла. Кровь отлила от лица, на бледной белоснежной коже глаза казались бездонными. Был человек – и нет человека. Темные волосы выбились из-под шапочки, и на контрасте с ними лицо казалось фарфоровой маской.

Маруся кое-как оттащила Василису на стулья около окна. Сама присела рядом с ней.

– Он на боевом посту погиб. Они эшелон охраняли с каким-то ценным грузом. У каждого вагона – по патрульному. Нападение извне было, трех часовых убили и оружие похитили. Один из них – твой Паша. Мне мать рассказала, она уже неделю у тети Маши живет, та совсем плохая, после похорон ни одного слова не сказала, молчит и плачет. Ужас просто.

– А похороны? Что же не сказали? Как так? – растерянно спрашивала Василиса у Маруси, лихорадочно перебирая в голове тех, кто мог знать и не сказал ей. – Может, нарочно не сказали? Все против были, а теперь, теперь что уж…

– Не знаю, Вась, сама не пойму, я думала, ты знаешь, потому и не приходишь больше, а тут вона что. Вроде мать твоя знала, я ее встретила на днях, и она справлялась о здоровье тети Маши. Может, забыла тебе сказать? Хотя… как такое забыть? Говорю тебе, и самой страшно от слов таких…

– Да, спасибо, я поняла, я пойду, нет, ты не останавливай меня, мне душно… – Василиса встала и, пошатываясь, пошла к выходу, на ходу раскрывая ворот пальто. – Что-то тут у вас совсем нечем дышать.

В голове не умещались две такие страшные новости.

– Забыла? Думаешь, забыла? – Василиса почувствовала внутри себя поднимающийся от ног жар, который охватывает ее тело, в глазах потемнело, и стало действительно нечем дышать. – Как, как же это все?..

Она открыла дверь, впустив внутрь ворох настырных снежинок.

Все изменилось. Ветер, которого не было уже так давно, не давал выйти на улицу, сбивал с ног, размазывая по лицу слезы, недавно ласковые и пушистые снежинки острыми иглами впивались в покрасневшие от мороза и горя щеки.

Руки обжигало холодом, она забыла рукавицы на почте, возвращаться не хотела, шла и шла вперед, не видя куда, не обращая внимания на замерзающие на щеках слезы, – когда обморожена душа, где уж думать о слезах.

– Василиса, Василиса, постой! – Ветер донес ее имя.

Словно во сне, она остановилась, не оборачиваясь, соображая, кто ее зовет.

– Вот, тебе было письмо, оно еще до всего этого пришло, но ты не заходила, я тебя ждала, а сейчас забыла отдать. Вот! Бери. Ты прости меня, прости, пожалуйста… – Маруся сунула в ее покрасневшие, скрюченные пальцы такой привычный конверт с его почерком, порывисто приобняла и убежала обратно, будучи не в силах проживать с этой любящей девушкой ее горе.

«Здравствуй, моя милая Василиса!

Бедненькая моя, как же ты там жила без моих писем? После того моего письма, которое я написал тебе, как последний дурак, ты больше мне не пишешь. И правильно делаешь. Нужно было так меня наказать. Идиота.

Не получая твоих писем, я понял, как тебе было тяжело без моих.

Как там кто-то из классиков сказал, в школе проходили: имея, не храним, потерявши, плачем. Так, что ли? Я не очень учился, ты знаешь. Так вот, прости меня! Да, прости. Этот долгий месяц я думал, да, думать не вредно таким придуркам, как я, думал и читал твои письма.

Мне повезло, что ты выбрала меня. Не каждому в жизни достается любовь такой девушки, а я так тебя обидел.

И вообще, у меня радость. Мне пообещали отпуск. Ребята, правда, отговаривают. Отпуск 15 суток плюс по 2 дня на дорогу туда и обратно. Кто его не берет, может на 19 суток раньше дембельнуться. Но я решил взять и приехать к тебе, моя любимая. Как еще я могу тебя порадовать и извиниться за свою жестокость?

Так что на Новый год я обязательно приеду. Буду стараться не накосячить и получить обещанный отпуск.

И еще, думал, потом тебе скажу. А сейчас решил: что ждать? Ты мне сегодня снилась! Представляешь, мы были на Птичьем и вместе месили саман. Дом строить собирались. Вот. Необычный сон. Мне такие не снились раньше. А тебе? Что снится тебе?

До встречи, любимая!

Твой Пашка!»

Глава 5. Побег

Днем, да еще в зимний будний день перед праздниками на улицах станицы пустынно. Дети в садах или школах, взрослые работают, старики по домам сидят. Кто же в холод будет по улицам шататься? А мороз сегодня все крепчал и крепчал, радуя предновогодней погодкой станичников. Раньше на центральной улице гирлянды вешали. От столба к столбу протягивали черные провода с разноцветными лампочками, так нарядно получалось! Сразу настрой на праздник. Сегодня же лампочек не было, и даже елка возле Дома культуры была какая-то не такая. Простенькая елочка, без размаха.

Василиса не помнила, куда она шла, сколько ходила, не обращая внимания на онемевшие в валенках ноги, на окончательно покрасневшие скрюченные пальцы рук. Физической боли она не ощущала. Первое время она шла медленно, еле переставляя ноги, у нее совсем не было сил; хотелось опуститься где-то в закутке, осесть прямо на пушистый, такой нарядный не к месту снег, но этого она позволить себе не могла – тогда бы ее кто-то нашел и отвел домой.

А домой больше нельзя. Как? Как посмотреть ей в глаза, как вообще с ней и с ними всеми теперь говорить, общаться, жить?

Мысли сталкивались между собой, спорили за то, какая из них страшнее – потеря любимого человека или предательство матери. Слезы текли беспрестанно, она даже не пыталась их вытирать, глаза опухли и покраснели. Она хаотично перемещалась по улицам станицы, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, отворачивалась от них, ни с кем не здоровалась, словно потерявший ориентацию корабль, у которого отключились все навигационные приборы, и теперь он не знает, где его причал.

– На кладбище, мне нужно идти на кладбище. Да. Там на могилке и присяду. Да, это правильно. К тебе, я к тебе иду, подожди, сейчас, сейчас, мой хороший… – шептала она.

На кладбище она бывала с родителями каждую весну. Куда идти – понятно, только вот долго идти-то, да и снежно, но ничего, она дойдет. Все равно идти больше некуда теперь, а там ее ждет он… Да, единственный, кто ее может ждать, – это Паша, Пашенька ее… Ну как, как же так случилось? Почему? Почему он?! Она вздернула руки к небу, вопрошая у кого-то там наверху, призывая к ответу, требуя объяснить ей произошедшее.

Не найдя ответа, помяла, подышала на закоченевшие пальцы, засунула руки в карманы и побрела дальше.

Василиса вышла из станицы, оставив позади крайние дома, на улице начинало смеркаться, по полевой дороге кружила поземка, заметая ее следы.

Оставшись совсем одна, уставшая от своего горя и холода, она не выдержала и начала выть, поскуливая, тонко так, по-бабьи, как плачут и стонут от бессилия и безысходности столетиями по всему свету женщины, потерявшие любимых.

Да, на кладбище они всегда ходили в родительскую субботу, после Пасхи. Пасху она любила. Так красиво и вкусно. Весна. Куличи. Заранее луковую шелуху мама собирает. Под раковиной корзинка стоит, туда складываем и складываем после Нового года оранжевые лепестки. Потом достают эту невесомую рыжую перинку – и в старую кастрюлю, за годы потемневшую внутри полосами разного цвета – от светло-коричневого сверху до черно-вишневого на дне. По мере того как выкипает вода от этой шелухи, яички кладешь куриные, потом вынимаешь их, горяченькие, на блюде, раскладываешь и масличком каждое смазываешь… А тут уже и куличи поспели в печке. Куличики у бабушки самые настоящие, как она приговаривала. Тесто за сутки ставила, изюм и абрикосы сушеные добавляла, фундук и грецкие орехи…

Василиса судорожно сглотнула, вспоминая про куличи. Она уходила все дальше и дальше, совсем не думая о том, что темнеет, что до кладбища идти несколько километров.

…Потом белком с сахаром смазываешь «купола» куличиков, и как маленькие церквушки получаются. Красота. Так трудно было дождаться разрешения отломить кусочек. Бабушка с мамой… Мама… Нет у нее больше мамы. Как, ну как она могла не сказать?! Сделав круг в своих размышлениях, она опять горько зарыдала, уже никого не стесняясь, да и не было никого вокруг.

Да, куличики… На поднос бабушка скатерку стелила, все туда ставили, в каждый куличик по свечке, яички клали и в храм шли. А родители? Да, родители же не ходили! Ну да, коммунистам же нельзя в храм, а вот подлости коммунистам можно. Мысли о родителях, воспоминания о Пасхе – все это чуть отвлекло ее, она вспомнила, что очень холодно, остановилась, подняла воротник пальто, подумала было повернуть обратно, но упрямо пошла вперед. Нет, к ним она не пойдет. Нет, и все. Нельзя так, нельзя так с ней!