Таша Муляр – Рожденная быть второй (страница 30)
Дверь в комнату дочери была приоткрыта: видимо, опять замок разболтался. В узкую щелку была видна кровать, стоявшая изголовьем к окну, милые ситцевые шторки в ромашку, ночник на тумбочке, рядом с ним раскрытая книга.
«Опять Толстого перечитывает. Хорошо хоть, не ”Анну Каренину“, теперь Наташей Ростовой грезит… Нужно спросить, разговаривала ли Наташа так с матерью», – подумала Галя и усмехнулась.
Василиса лежала на постели. Узенькая кровать, которую ей купили еще года в четыре, была уже маловата ей по росту. Поролоновый матрасик, обтянутый зеленой мебельной тканью, подушка в изголовье, лакированная спинка темного цвета. Диванчик раздвигался в обе стороны по мере роста ребенка. А тут ребенок уже и не ребенок, а раздвигать пионерский диванчик – всё, некуда.
Слезы высохли. Она лежала и размышляла, отгоняя от себя мысли о Паше и его последнем письме. Вот что было причиной ее внутренней тревоги и обиды, которую она щедро выплеснула на родителей, а теперь чувствовала себя препротивно.
– Мам? Заходи, я слышу тебя.
Галя прошла в комнату дочери, притворив за собой дверь, хотела было присесть на стул, задвинутый за письменный стол, уже взялась за его спинку, чтобы отодвинуть… Посмотрела на заплаканные глаза Василисы, материнское сердце сжалось, в очередной раз напомнив о тайне дочери, которую она до сих пор никому не открыла, а так и носила в себе, отчего было холодно внутри, неуютно. Ощущение собственного предательства не покидало Галю, но еще страшнее было признаться – непонятно, как тогда жить ее девочке. Чуть постояла и шагнула к постели дочери.
– Мыша, ну ты как? – Галя присела на край диванчика.
Василиса на мать не смотрела. Она лежала на спине, положив подушку повыше и согнув ноги в коленях, ковыряла мозоли на тонких пальцах. Загар с рук еще не сошел, хотя за то время, что она проводила летом на солнце, все ее тело становилось бронзово-коричневатым, пропитанным солнцем, и только полоска от трусиков напоминала о том, что на самом деле она не такая смуглая, скорее белокожая – светлая полоска под бельем была молочного цвета с чуть розоватым отливом, и, каждый раз раздеваясь, она сама пугалась этой вдруг выступающей на контрасте белоснежности.
Наиболее напитавшимися солнцем были руки. Изящные пальцы, вытянутые миндалевидные ногти с молочным перевернутым полумесяцем у основания, чуть отросшим более светлым краем, под которым вечно просвечивала грязная полоска. Ее она не могла вывести даже проверенным и надежным бабулиным способом – долькой лимона или кашицей из щавеля, который нужно было помять пальцами, чтобы кислый зеленый сок обесцветил въевшуюся темень. Вишневый и свекольный сок, земля при прополке цветов и огорода, нагар от сковородок, печная сажа – все это намертво въедалось и портило ее руки. А теперь еще и цыпки. Тонкая загорелая кожа рук была шершавой, с малюсенькими красными трещинками от домашней работы. Стирка белья с перепадами температуры от кипятка, в котором вываривалось и отбеливалось постельное белье, до ледяной, сводящей пальцы колодезной воды для заключительного полоскания до белизны с голубоватым отливом и скрипа. А с этого лета добавилась осетрина на ее… нет, не голову, а на спину и руки. Василиса срывала ногтями заскорузлый валик кожи вокруг миндалин ногтей, скусывала твердые мозоли на кончиках пальцев.
«Ну почему, почему девчонки могут ходить на пляж, на дискотеку, ездить в город, гулять с парнями? Наташе вон даже джинсы ”Монтана“ купили… А я с такими шершавыми, покоцанными, какими-то невдалыми руками уже, по-моему, даже сама себе не нужна, не то что Паше! И конца-края этому не видно», – размышляла Василиса, с отчаянием рассматривая свои руки, вспоминая письмо Паши, свою жизнь, разговор с родителями.
Перестройка и начало политических реформ докатились и до станицы. В новостях кричали о новом курсе на ускорение социально-экономического развития, на деле же все разваливалось. Никто не понимал, что происходит и как жить в новых условиях. Весной 1990 года из состава СССР вышли Литва, Латвия и Эстония, в августе за ними последовала Армения. «Кто следующий?» – шептались все вокруг.
Всё, во что верили, чем жили и за что боролись советские люди, постепенно трансформировалось в нечто новое. Кто-то этому радовался, кто-то боялся наступления хаоса, а кто-то просто наблюдал. Находиться же в стороне не мог никто – так или иначе все зависели от государства, работали на него и кормились от него. А тут…
Происходящие перемены в стране негативно отразились на работе совхоза и укладе жизни всей станицы. В июле этого года еще и сухой закон отменили, хоть в станице он и не особо ощущался, самогон все равно втихаря гнали во многих домах, осенью делали настойки и обязательное домашнее вино – виноград же нужно на что-то перерабатывать. Но во время кампании по борьбе с пьянством в местных магазинах алкоголь не продавали, да и местные пропойцы стали вести себя чуть потише, а тут, с отменой сухого закона, казалось, запили даже те, кто никогда не пил, – то ли от горя, то ли от безысходности, то ли от вседозволенности.
Зарплату в совхозе платить перестали, одновременно ввели талоны на самые необходимые товары из того, что не выращивалось работниками в подсобном хозяйстве. Инфляция буквально сжирала деньги, которые накапливались на счетах совхоза. Жить было не на что, хотя все по-прежнему работали.
Этим летом отец Василисы со своими братьями начал рыбачить на постоянной основе. Ежедневно часа в четыре-пять утра он уходил в море на старой черной просмоленной и пахнущей ветром лодке, приладив к ней купленный по случаю с рук новый мощный мотор, необходимый для выхода далеко в море, где ставили сети. К семи ему нужно было вернуться, выгрузить свой улов и ехать на основную работу.
Старая чугунная, когда-то белоснежная, а сегодня уже с черными сколами и потертостями ванна, в которой Василиса с братом в детстве весело плескались во дворе, пускали кораблики и маленьких резиновых уточек, заполнялась доверху огромными рыбинами с зеленоватой скользкой кожей, острыми шипами на спине и длинными любопытными носами, бывающими только у осетров. Рыбины не помещались в ванне, хотя она казалась Василисе огромной. Несколько осетров лежали друг на друге, теснились, выталкивали один другого, свешивая с двух сторон носы и хвосты. Теперь, помимо коровы, птицы, младшей сестры и прочих утренних хлопот, Василису ждали осетры и солнце. Солнце было ее врагом, ведь оно прогревало уснувших навсегда грустных рыбин, отчего они моментально портились и становились непригодными для продажи.
Подоив корову, Василиса выпроваживала ее на выпас, потом убирала за птицей, поила ее и кормила, собирала в сад Ритусю, благо та завтракала в саду и кормить ее не было необходимости. Мама с папой уходили на работу, когда сестры только вставали. Проводив Риту, Василиса возвращалась и подходила к ванне с ждущим ее адом.
Рыбины были очень тяжелые, ей казалось, что они весят больше, чем она сама. Они величественно возлежали в ванне, подставив утреннему солнцу королевские лоснящиеся бело-зеленые бока с витиеватым, поистине царским узором и гребнем-короной. Василиса каждый раз замирала перед ними, ей было страшно приступать к порученной работе, было что-то неправильное и какое-то грязное во всей этой затее.
– Жуть, какие тяжелые и огромные! Сколько же лет вы плавали в своем море, пока вас, бедняг, не выловили? И зачем только попались, теперь и вам, и мне морока! – причитала Василиса, пытаясь обеими руками вытащить осетра из ванны, прижать его к себе и, не уронив, дотащить до уличного дощатого стола, приспособленного отцом под разделку.