Таша Муляр – Рожденная быть второй (страница 17)

Кому-нибудь из них интересно, что она сама чувствовала в тот момент, когда Игорек отчитывал ее, словно маленькую, при всех? Ведь – о ужас! – это и Паша наверняка слышал.

Василиса шла быстрым мелким шагом, семеня по шуршащему под ногами песчанику, ноги ее были напряжены, гнев и боль, переполнявшие душу, выливались в мышечное напряжение во всем теле. Она гнала себя, стараясь побыстрее уйти и от Игоря с его командным голосом, и от Наташи с ее лживой – а теперь она именно так думала о подруге – заботой, и от их теплой дружеской компании, в которой все видели, что она слабая и подчиняется брату, и от Паши… Стоп! Почему же она должна уходить от Паши? Кто и что может заставить ее уйти от него, когда она только что с ним встретилась, впервые в жизни соприкоснувшись с этим невероятным волшебством, тем самым, которого она так долго ждала.

Любовь ее началась случайно, хотя разве бывает любовь по плану? Это было новое для нее чувство, совсем не такое, как тогда, еще в первом классе, когда она встретила Сережу. Можно ли самую первую детскую любовь вообще считать любовью? Или это простая влюбленность, проверка сердца и души, первых аккордов чувств на «настоящесть».

Иногда маленькая Василиса долго не могла уснуть, лежа в полумраке комнаты, освещенной задумчивой круглой луной, висящей в небе и похожей на головку свежесбитого масла, сверкающего капельками воды в темноте погреба… Положив обе руки под большую мягкую подушку с вышитыми мамой бабочками по краю наволочки и устремив глаза на лик той самой луны, Василиса привычно вела со светилом мысленный диалог. Она замечала, как луна иногда одобрительно отвечает ей, посылая невидимые сигналы сквозь сумеречные облака, паутиной закрывавшие ее от всех глаз, кроме Васькиных… Или как, наоборот, сердилась на нее, и тогда облака затягивали луну, оставляя лишь малозаметный абрис на темно-синем ночном небе, словно наказывая молчанием свою земную собеседницу.

Улетая мечтами далеко, она почти каждую ночь вспоминала тоненького белокурого Сережку из параллельного класса. Чувство любви тогда плавно вошло в ее юное сердце. Может быть, она и не понимала, что с ней случилось, знала лишь, что хочется быть рядом с ним, просто видеть его, слышать звенящий мальчишеский смех, когда он разговаривает с ребятами из класса, знать, что он есть где-то рядом за партой, в одной с ней школе, на параллельной улице.

Она выискивала его на переменах, старалась пройти мимо по длинному гулкому школьному коридору со стертым от постоянной беготни линолеумом, от которого они всем классом оттирали ластиками черные следы-черкаши, остававшиеся после «броуновского движения» на переменах младших школьников. Ластик должен быть непременно светлым, иначе он тоже оставит свой след на бежевом покрытии, и школьная уборщица тетя Нина указующим перстом ткнет в эти разноцветные черточки, заставит все оттирать и не отпустит на манящий солнцем и свежей зеленью школьный двор. Ластик каждый приносил с собой. После окончания работы сильно стертые кусочки поселялись надолго в карманах школьных платьев и брюк как трофей или напоминание о нелюбимом занятии.

– Да не носитесь вы как угорелые! – кричала им каждый раз вслед тетя Нина, которая не была никому из них тетей, ловя буквально в полете то одного, то другого, несущихся пулей по коридору и по перилам лестницы, вспотевших и расшалившихся пацанов. – Вот ведь, опять будете всем классом полы оттирать!

Василиса терпеть не могла эти уборки, ей и дома хватало работы, но все равно ждала, когда они будут наводить чистоту в школе. Участвовали оба первых класса. Ее и Сережу могли определить отмывать один коридор.

Васька прибегала в школу пораньше – вдруг он пройдет мимо по пути в свой класс. Вызывалась дежурить по столовой – ведь можно оказаться рядом с ним у огромных лотков свеженарезанного хлеба, который следовало разложить по столам, никого не забыв. Повязывая фартук поверх школьной формы, она все дежурство искала его глазами, мечтая, что сегодня его смена и он тоже придет накрывать на столы, и они смогут не просто встретиться, а быть рядом, а может, и сидеть на обеде за одним столом, что ей казалось совсем уж невероятным.

Что уж было проще, просто подойти и подружиться? «Нет. Только не с ним. Как я могу? Что скажу? А если он отвернется? И вообще, девочки так не делают», – рассуждала она каждый раз, идя в школу, надеясь на их знакомство и боясь его. Гуляя на школьном дворе под тенью бесконечных черешен и яблонь, прыгая в резиночку или классики с девочками, она всегда выглядывала Сережу – а вдруг он будет гонять с мальчишками в футбол, мяч отскочит, и она сможет ловко подфутболить его, возвращая на поле. Она же хорошо умеет, лучше многих мальчишек, ее брат натренировал, а он, Сережа, и не знает об этом. А тут увидит, как она ловко подаст мяч, заметит ее и…

Ей тогда не повезло – они так и не подружились. Чувство осталось безответным, это была нежная и ранимая детская любовь. Сережу родители увезли в другой город, очень далеко. Он так и не узнал, какие чувства пробудил в сердце Василисы, а может быть, и догадывался, а может, даже сам был в нее влюблен и не решался подойти. Этого теперь не узнает никто. Большая печаль сменилась легкой грустью и нежным ветерком воспоминаний, от которого заходилось маленькое сердечко при мысли о той первой любви. Благодаря Сереже Василиса поняла, что умеет любить, что у нее есть сердце, что это чувство действительно существует, а не выдумано авторами книг, которыми она зачитывалась.

Вечерело, солнце опустилось, став ближе к своим многочисленным уменьшенным копиям – подсолнухи, поворачивая головы, послушно следили за его неумолимым движением к горизонту. Василиса медленно брела по ставшей тусклой в закатных лучах дороге. Ракушечник тихо шелестел под ногами, вторя ее настроению. Она шла вдоль поля, удаляясь и от станицы, и от моря. Все произошедшее настолько ошеломило ее, что не было сил идти домой.

В какой-то момент своего стремительного бега в сторону дома она резко развернулась и бросилась бежать уже в другую сторону, буквально не разбирая дороги, сворачивая с одной улицы на другую, путая их, изматывая себя, не понимая, куда и зачем она бежит.

Бег успокаивал. Зашкаливающие эмоции превращались в мышечную энергию, дыхание сбивалось, сердце выскакивало из груди, но теперь все это было не от душевной боли, а от физической усталости. Ей уже было все равно, что сказал брат, что подумают родители. Хотя нет, она просто забыла о существовании их всех. Она бежала, пока усталость окончательно не настигла ее на краю станицы. Василиса остановилась, облокотилась спиной о ствол огромного старого вяза, почувствовав через ткань рубашки энергию дерева.

Еще в детстве отец научил ее обнимать деревья.

– Ты не думай, дочка, что деревья – они не живые. Они еще какие живые, да и живут намного дольше нас, людей. Вот смотри, вяз возле нашего дома, он был еще до меня, потом узнал тебя, а ты уйдешь – он твоих внуков застанет.

Потому в дереве есть мудрость и сила. Они за нами наблюдают и поддерживают. Когда тебе трудно, подойди к своему дереву, выбери самое большое и старое, оно тебя точно поймет и поможет, передаст свою силу. Обними ствол руками, прижмись к нему щекой и скажи спасибо.

Было начало мая, Василисе лет пять, а может, и меньше, она точно не помнит. Игорь с отцом убирали листья и белили деревья после зимы. Василиса тогда споткнулась и разбила обе коленки, было очень больно и обидно, что порвала новые белые колготки, которые мама из города привезла для утренника в детском саду. Ваське было жалко и колени, и колготки, а еще обидно, что она такая неуклюжая.

– Пап, разве дерево может зашить колготки или новые мне купить? Зачем ты мне врешь? – Василиса всхлипывала в объятиях отца. Он взял ведро с водой и промыл еще кровящие колени, аккуратно стянув испачканные кровью и землей колготки.

– Тихо, тихо, ты что такое говоришь? – Отец дул ей на саднящие от боли ножки. – Запомни: я никогда тебя не обманываю и всегда говорю правду, поняла?

Она сидела у него на одном колене, обняв руками за шею, дыша его особенным терпким запахом, и смотрела отцу в глаза.

– Никогда-никогда? – всхлипнула Василиса, размазывая по щекам слезы вперемешку с пылью.

– Никогда. Всегда только правду тебе говорю и вас так учу. – Отец прижал ее к себе и поцеловал в висок. – А теперь вставай, пойдем к нашему вязу.

Отец взял ее за руку и подвел к дереву, стоящему около их калитки.

– Вот. – Папа развел ее руки в разные стороны, чуть подтолкнул, прислонив животом к стволу вяза, сам встал так же рядом. – Обними его, теперь закрой глаза и благодари.

– Как благодарить? Кого? – прошептала удивленная девочка, забыв про боль в содранных коленках.

– Стой и думай обо всех, кого ты любишь, кто любит тебя, говори спасибо за всё, и дерево благодари, что оно рядом, только смотри никого не забудь, а потом проси помощи. – Папа улыбнулся и серьезно добавил: – Меня этому еще дед научил, а теперь я тебя учу… Точно помогает, я пробовал!

Василиса тогда долго стояла вместе с отцом и благодарила мамочку, папочку, бабулю, Игорька, дедулю, всех своих кукол, задумывалась, вспоминала, боясь ошибиться и кого-нибудь забыть, а потом решила и дерево поблагодарить – тут она уже осмелилась открыть глаза и посмотреть ввысь, на крону. Ей показалось, что откуда-то с неба сквозь ветви на нее кто-то смотрит и одобрительно улыбается ей. Стало и правда очень спокойно, боль в коленках прошла, да и колготки они с мамой потом заштопали и вышили на них смешные божьи коровки, так что и видно ничего не было.