Таша Мисник – Под слезами Бостона. Часть 2 (страница 38)
Через полчаса ее всхлипы успокаиваются и, кажется, она проваливается в сон. Не замечаю, как засыпаю и я сам.
Мне снится Джейд. Авария на дороге, и как ее окровавленное тело закатывают в реанимацию. Потом ее белокурые волосы превращаются в черные, совсем как у Серены, а лицо становится похожим на то, что я видел на снимках Летисии ди Виэйра. Мать Серены без сознания. Из ее утробы вынимают дитя. Оно совсем слабое и не подает признаков жизни. Оно почти серого цвета с синеватым оттенком. Его кладут мне в руки. Оно не дышит. Мои руки в крови. Я поворачиваю ребенка к себе лицом, и он принимает форму тела Серены. Я обхватываю ее шею. Щупаю пульс. Его нет. Тормошу ее, но она не приходит в сознание. Ее синие глаза закрыты. Ее кожа слишком бледная.
– Серена! – я вскакиваю в холодном поту.
Бегло оглядываюсь по сторонам – я в своей спальне. Комната все еще наполнена мраком. Мне все это приснилось. Я с облегчением выдыхаю.
– Серена… – опускаю голову обратно на подушку. Надеюсь, я не разбудил ее.
Поворачиваюсь на бок и хочу ее обнять, притянуть к себе и не отпускать до утра, но кровать оказывается пуста.
– Серена? – я подрываюсь на локти. – Серена! – выметаюсь из кровати и осматриваю спальню. – Серена, мать твою, где ты?!
Господи, только не это. Только не О́дин. Он не мог начать действовать так быстро. Он не мог забрать ее у меня.
Сердце заводится с пол-оборота. Руки начинают трястись. Я выбегаю из спальни и несусь вниз по лестнице.
Ее нигде нет.
– Серена! – ору что есть сил. – Серена!
Она не могла сбежать от меня. Нет.
Но в квартире отсутствуют следы погрома, а в гардеробной нет ее шубы. Отсутствуют и ботинки. Орудовали явно не люди О́дина.
Серена сбежала. И больше она ничего с собой не взяла.
Глава 19. Под слезами Бостона
Каждый звук в голове равняется пуле.
В сердце выпустили обойму. Оно дырявое и болит. Но я почему-то не умираю. Я чувствую эту жгучую боль и из-за бесконечных слез не вижу дороги перед собой. Я тру глаза, стараюсь не всхлипывать, и крепче сжимаю руль.
Двадцать два года во лжи. В семье, где меня не любили, и теперь я знаю почему.
Снова пролетаю на красный. Выжимаю педаль газа до упора и вою созвучно реву мотора.
Я больше не ощущаю
Торможу у порта и вываливаюсь на улицу, захватив с заднего сидения гитару. Дождь все еще льет. Он смешивается со слезами, и я уже не понимаю, что смахиваю с лица.
К черту.
Вытираю нос тыльной стороной ладони и сильнее кутаюсь в шубу. Сегодня слишком холодно. Надеюсь, я окоченею здесь и сдохну.
Когда добираюсь до своего места, дождь прекращается. На смену ему приходит густой туман. Он окутывает порт, стелется между ржавых контейнеров, вдоль дряхлого асфальта и бушующих волн Атлантики. Их почти не видно, но слышно, как они крошат пирс. Туман обволакивает и меня. Делает мир слепым. Меня никто здесь не найдет.
Сажусь на мокрый диван и дрожащими пальцами касаюсь струн гитары. Она отзывается сразу. Чувствует мою душу и плачет так же, как и я.
– Мудрецы говорят… – мой голос слаб и походит на хрип. – Что лишь глупцы спешат… – горячие слезы скатываются по ледяным щекам. – Но я ничего не могу поделать с любовью к тебе…
Я вскакиваю на ноги и ору навзрыд. Бросаю гитару на асфальт и бью по ней с ноги.
– К черту! К черту! К черту!
Тело трясется. Я рыдаю и крошу ногой гитару. Топчу ее. Проламливаю. Я не могу остановиться. Я переполнена болью. Она жжет меня. Палит. Изувечивает. Я не могу это прекратить. Могу только кричать.
Хватаю то, что осталось от гитары, бегу к ограждению и с размаха посылаю ее в залив Массачусетс. Впиваюсь ладонями в металлические перила, повисаю на них, и кричу в даль. Туда, волнам. Они унесут мой крик. Потопят его, как и гитару.
– Кто я такая?! Кто я?! – взвываю под рев океана и забираюсь выше, ступая на железные прутья ограждения. – Кто?!
В ответ волны с грохотом разбиваются об пирс. Холодные брызги долетают до моего лица. Смешиваются со слезами. Волосы раздувает ледяной ветер. Они путаются и хлещут по зареванным щекам, а у меня не остается сил даже их убрать. Я сползаю с ограждения, сгибаю колени и сажусь на корточки, обхватывая себя руками.
С неба падают редкие капли дождя, я задираю голову, подставляя под них лицо. Хотелось бы захлебнуться и умереть. Или хотя бы заболеть, чтобы провести в агонии и беспамятстве несколько ближайших дней. Иначе я этого не вынесу.
– Кто я
– Ты была и останешься Пандой.
– Бостон?! – я протираю глаза и замечаю, как ко мне сквозь туман движется силуэт. – Что ты здесь делаешь?
Кажется, у меня галлюцинации.
– А ты зачем убежала? – он подходит ближе и останавливается в футе от меня.
– Ты промокнешь, – я шмыгаю носом, подтираю слезы и встаю на ноги. – Уходи, – сжимаю в руках края мокрой шубы, которую завтра наверняка придется выбросить на помойку вслед за моей душой.
– Ты уже промокла, – он волочется за мной к дивану. – Так какая разница? – его голос как всегда спокоен и холоден. Беспристрастен, как будто ему вовсе не десять лет, и в этой жизни его уже ни что не удивляет.
– Эзра здесь? – сажусь на край дивана и отвожу взгляд в сторону.
– Он прячется, – Бостон устраивается рядом. – Не бойся, он не выйдет из укрытия, пока я не подам ему знак. И он нас не услышит.
– Хорошо, – утираю остатки слез.
– Он рассказал мне, что случилось. И я понимаю тебя, Панда.
– Что-то я сомневаюсь.
– Я тоже иногда грущу, когда остаюсь один. Я знаю, что моя мама умерла. Эзра не рассказывал, но я сам начал подозревать, а потом выпытал у Ника. Я знаю, что на той фотографии она.
Мое сердце пропускает удар. Как он справляется? Как этот десятилетний ребенок держит все в себе? Он не должен.
Я смотрю на него и поражаюсь.
– Бостон… Но почему ты молчишь об этом?
– Потому что, если бы я задавал вопросы, Эзре было бы больно. А я не хочу, чтобы ему было больно. Я раньше видел, как он плакал в спальне. И мне это не нравится. Я бы хотел, чтобы он всегда улыбался. Как с тобой.
А ведь с ним я тоже улыбаюсь.
– Но ты не должен держать свои переживания в себе. Эзра взрослый, он твой отец, он должен помогать тебе. Слушать тебя.
– Я не держу в себе, Панда, – он расстегивает куртку и достает из внутреннего кармана красную книжку. – Все тут. Когда мне очень грустно и хочется плакать, я пишу сюда, – он протягивает мне дневник, а я не знаю, что с этим делать. Там самое сокровенное. Там то, что Бостон никогда никому не показывал. И даже не говорил.
– И ты… Даешь… Его мне?
– Ты можешь туда написать.
– А я могу прочитать? – осторожно подбираю слова и касаюсь потрепанных страниц.