Таш Оу – Пятизвездочный миллиардер (страница 76)
Помнилось, как Дункан исполнял свою роль слабого младшего брата, столь чувствительного, что разрыв с любимой девушкой на целых три недели уложил его в постель. Он пропускал мимо ушей неодобрительные высказывания родителей об обстоятельствах смерти отца Инхой и нежеланной молве про его вовлеченность в бизнес семейства Лим, однако не воспротивился их совету дистанцироваться от своей подруги-невесты. Мало того, он заявил Джастину, что его отношения с Инхой зашли в тупик, уже не доставляют радости и вообще ему еще рано обременять себя семьей. Однако после того, как он позвонил Инхой с известием о крахе их отношений (ее не оказалось на месте, и сообщение получил автоответчик), Дункан слег. Его била лихорадка, он так ослаб, что не мог сойти вниз к семейным трапезам. В своей комнате трясясь на влажной от пота постели, он вздрагивал от каждой телефонной трели, понимая, что звонит Инхой (слуги вежливо уведомляли ее, что молодого хозяина нет дома). «Я чувствую себя подонком, мне так плохо, я, наверное, по-настоящему ее люблю», – говорил он Джастину, но не находил в себе сил для встречи с Инхой, чтобы объяснить причину разрыва.
– Пожалуйста, съезди к ней, – ныл Дункан, уткнувшись в подушку. – Говори что хочешь, вали все на семью.
И Джастин поехал в кафе, зная, что там найдет Инхой, хотя заведение уже несколько недель не работало. Полки, витрины и холодильники опустели, лампы лишились абажуров. Мебель была сдвинута к стене, но освободившееся пространство, казалось, только уменьшило размеры зала, посреди которого стояли два пластиковых ящика с кастрюлями и сковородками. Из украшений на стенах остались одни бессмысленные плакаты, некогда любовно развешанные парой: «Все великие романы бисексуальны». В сыром и душном кафе лишь большая серая софа, на которой со дня открытия ежевечерне возлежал Дункан, была на своем прежнем месте.
Сейчас на ней сидела по-турецки Инхой, уставившись в бумаги с колонками цифр. То и дело она возвращалась к предыдущему листу, и было ясно, что человек ничего не смыслит в этих счетах. Портативный стереоплеер наигрывал песни Тома Уэйтса, столь любимого ею и Дунканом.
– Может, помочь тебе с бухгалтерией? – спросил Джастин.
Инхой посмотрела на него и покачала головой. Спокойный взгляд ее был, как всегда, выжидательным, однако она, улыбнувшись, заговорила сама:
– Не беспокойся. Я все равно не пойму. Объяснения до меня не доходят.
Инхой вновь занялась бумагами и не отрывала от них глаз, пока Джастин выступал с заготовленной речью: он искренне сожалеет о произошедшем, Дункану тоже тяжело, им обоим непросто, поскольку с детства они пребывают под семейным гнетом. Он приготовил пару легких острот, чтобы выказать себя живым человеком и смягчить удар. Но теперь шутки выглядели неуместными, и Джастин галопом прошелся по главным пунктам: извинение, решение Дункана окончательное, ни у кого нет недобрых чувств к Инхой.
Пока он говорил, музыка, доносившаяся из плеера, казалась единственным одушевленным существом в бетонном пространстве кафе. Блюзовый наигрыш фортепиано порождал желание очутиться в другом месте, где-нибудь в холодном краю, где можно выйти из дымного бара и увидеть снежный покой и фиолетовое небо, обещающее скорый рассвет.
Инхой сменила позу, подтянув одну ногу к груди, другую свесив с дивана. Она склонилась над бумагами, но глаза ее были закрыты.
Милостивое время. Джастин понимал, что позже оно приукрасит мгновенья, запечатленные на холсте его памяти. Однажды он стал свидетелем спора между Инхой и Дунканом. Наш мозг, говорил брат, необязательно сохраняет самое важное. В нем полно наносных сиюминутных мелочей, которые по прошествии времени кажутся важными. Не осознавать этого может только ребенок. Если через много лет кто-то еще тоскует по давно утраченной любви, это просто сентиментальность, но вовсе не истинная любовь. Инхой возражала. Если человек действительно тебе дорог, если ты взаправду его любишь (она прижимала стиснутые кулаки к груди, словно оберегая что-то ценнное), память о нем будет вечной, и плевать, если все вокруг посчитают тебя размазней.
– Эй, о чем задумался? Взгляд у тебя какой-то потухший. – Яньянь доедала мороженое, скребя ложкой по картонному стаканчику. – Надеюсь, мысли твои не о дурацком здании? Я считаю, тебе повезло, что не купил эту развалину. Бог миловал.
Джастин разглядывал телефон, который, достав из кармана, пристроил на ладони.
– А, понятно! Дело в той женщине, о которой ты рассказывал. Позвонишь ей?
– Не знаю.
Яньянь встала и потянулась.
– Ты, главное, помни, что женщины не ждут бесконечно.
Она ушла, а Джастин еще долго сидел на ступенях, глядя на безлюдную улицу с недавно высаженными деревцами платана, которые обнесли низенькими штакетниками. Вдали маячили верхушки башен района Пудун, вокруг них белели по-летнему легкие облака, заметные в темном небе лишь благодаря огням небоскребов. Со дня моего приезда в Шанхай картина эта не меняется в своей уютной предсказуемости, подумал Джастин. Приятно, что на свете есть вещи, неизменные в своем облике, они позволяют соизмерить себя с ними и понять, двигаешься ты или прикован к месту, как эти безмолвные незыблемые исполины.
Он снова посмотрел на телефон. Номер Инхой, добавленный в список контактов, можно было набрать в любой момент. Вот только когда это произойдет – через недели, месяцы или даже через год? Возможно, никогда. Интересно, изменилась ли она и будет ли он с ней так же косноязычен, как почти двадцать лет назад?
Джастин вошел в здание и терпеливо дождался прибытия медлительного прокуренного лифта. В квартире он заварил зеленый чай и съел последний из моти, купленных для Яньянь. В окно открывался вид на небоскребы, его компаньонов в последние девять месяцев. У каждого из них и впрямь свой неповторимый вид, подумал Джастин, и только днем они кажутся одноликими близнецами. Допив чай, он взял телефон и позвонил Инхой, хотя уже стояла глубокая ночь.
30
跋山涉水
Путь долог
С сольным номером Гари выходит на сцену, уверенный, что все четыре песни прозвучат хорошо. Порой он чувствует, что выступление пройдет гладко – с первой же ноты возьмет верный тон и голос его прозвучит сильно и чисто в своей бархатистости, поднимаясь от диафрагмы к горлу. Гари почти не волнуется, потому что этим вечером уже выходил на сцену и дуэтом с Цай Чинь[100] исполнил «Нескончаемую любовь», которую когда-то ему пела мать, изображая эту знаменитую певицу. Гари изумлен и растроган не только тем, что выступает вместе с легендой, но и ее материнской заботой о нем. Она помогла ему преодолеть боязнь вновь появиться перед огромной аудиторией и держала его за руку во время исполнения. Публика громко ахнула, когда Цай Чинь поманила его к себе и он, на непослушных ногах выйдя из кулис, присоединился к ней. Зрители были слегка ошарашены, увидев его после многомесячного затворничества – бледным, исхудавшим и стриженным под ноль. Голос его тоже изменился, стал глубже и проникновеннее, но это и впрямь был он, Гари, – как и сообщали наспех исправленные афиши. Сейчас он один на сцене, но совершенно спокоен, когда смотрит в черный провал за рампой. Страха нет абсолютно. Теперь он понимает, что всегда боялся публики – не людей, но их ожиданий. Всякий раз, выходя на сцену, он чувствовал сокрушительный груз зрительских требований – быть красивым, романтичным, энергичным и оригинальным. Но больше ему не нужно притворяться, теперь все знают, какой он на самом деле.
Зрители на темных трибунах покачивают разноцветными светящимися палочками в такт первым аккордам песни, написанной самим Гари. Он поет на миннаньхуа, диалекте своей матери, языке своего детства – простом сельском наречии, которое кому-то покажется грубым. Наверное, именно поэтому оно так подходит песне и самому Гари, который в общем-то всего лишь обычный деревенский парень. Наверное, все то, что некоторое время назад о нем писали газеты, правда. Публика не понимает слов песни, никто не подпевает. Материнское наречие напоминает Гари о его тихом одиноком детстве, когда он подолгу сидел на крыльце деревенского дома, надеясь, что дождь скоро кончится, а тот все лил и лил, ускоряя наступление сумерек. Впервые за все время выступлений Гари чувствует, что он совершенно один, но это одиночество несет покой – сродни покою, испытанному им в далеком детстве. Сейчас есть только он и его голос, поднимающийся изнутри, заполняющий это бескрайнее пространство над ним.
Благодарности
Я в долгу перед людьми и организациями, невероятные доброта и щедрость которых позволили мне обитать в Шанхае в разные периоды создания моего романа, – Шанхайской ассоциацией писателей (особая благодарность Ван Найи и Ху Пэй); всей писательской арт-резиденцией и особенно Мишелем Гарно, Тиной Канагаратнам, Бруно Ван Дер Бергом и Джейн Чэнь; Сообществом писателей за грант Авторского фонда.
Из многих книг, которые я проштудировал, работая над романом, самым вдохновляющим стало беспрецедентное исследование Лесли Чан «Фабричные девчонки», посвященное судьбам рабочих-мигрантов.
Моя глубокая благодарность друзьям и родным, которые меня кормили и поддерживали, пока я писал роман, – Клэр Аллан, Лилинг и Джеймсу Арнолд, Чарли Гурдону, Тони Харди, Франсису Этрою, Хуан Бэй, ДД Джонсону, Мишель Кейн, Марианне Кеннеди и Чарльзу Гледхиллу, Мими и Аарону Куо-Димер, Элисон Макдональд и Адаму Тёрлуэллу, Эндрю Миллсу, Беатрис Монти фон Реццори, Сиддхарту Шанхви, Джу Тео, Анне Уоткинс, Ю Ша и Джеффу Уэйлу, Адель Ю Юнь.