Таш Оу – Карта невидимого мира (страница 2)

Но эти фрагменты слов и образов никогда не сливаются воедино в нечто осмысленное, нечто более сложное, они остаются кусочками разбитой мозаики, которые очень мало что значат. В воспоминаниях Адама, если это можно назвать воспоминаниями, нет ни людей, ни лиц, ни тел, ни даже животных.

Раньше невозможность вспомнить хоть что-нибудь очень мучила Адама. Несколько лет назад, во время подросткового гормонального буйства, когда он был одновременно зол, растерян и немного не в себе, ему захотелось узнать о своей родной семье. Он обвинял Карла в том, что тот лишил его прежней жизни и нарочно скрывает правду. Если приходившие к ним в гости люди спрашивали, как его зовут, он отвечал: «По имени – Адам, а фамилии у меня нет». Тогда он наслаждался молчанием Карла и его неспособностью хоть что-то ответить; Карл не произносил ни слова, улыбка застывала на его лице, а гости притворно смеялись, делая вид, что это забавно. Но сейчас Адам понимает, что поступал некрасиво, и уже ему становится стыдно всякий раз, как он вспоминает этот неловкий период своей жизни. Никаких секретов и не было, теперь он это знает. Он понял, что жить надо настоящим.

Именно это он твердит себе, сидя на ступеньках темного, опустевшего дома. Когда он впервые сюда попал, ему пришлось учиться жить в чужой обстановке. Теперь надо научиться этому заново. Заглядывая в дом, нутро которого снова кажется чужим и далеким, Адам пытается вызвать в памяти свои первые дни здесь, когда Прошлое отделилось от Настоящего и очень быстро потеряло всякое значение. Десять, одиннадцать лет назад – не так уж и много времени прошло. Если припомнить, как он справился тогда, возможно, ему удастся это повторить.

В тот день, когда Карл привез Адама из приюта, его жизнь начала обретать ясные очертания. Образы стали четче, запахи – острее, эмоции – отчетливее, и мутная тьма прошлого медленно отступила.

Первые несколько дней Адам не отваживался выходить из своей комнаты, словно робкий зверек, попавший к новому хозяину (много позже Карл и вправду сравнил появление в своем доме Адама с появлением новорожденного птенца или котенка, и Адаму его слова не понравились именно потому, что были правдой). Слишком многое нужно было осознать, слишком многое было чуждым и непохожим на то, что он видел раньше. Непрерывное потрескивание радио и далекие голоса, говорящие на непонятных языках. Разноцветные корешки огромных книг. Загадочные приспособления, разбросанные по всему дому (вскоре он узнал, что это совершенно прозаические вещи – пишущая машинка или бинокль, – но в то время они представлялись фантастическими, даже пугающими). А главное – этот иностранец, который слегка прихрамывал и, казалось, относился к Адаму так же настороженно, как и Адам к нему. Он не осмеливался подойти слишком близко, хотя улыбался ласково, и в его манере держаться ощущалась неловкость, как будто он боялся Адама. Три раза в день он оставлял еду на столике рядом с кроватью. «Спасибо, сэр», – говорил Адам, и тот уходил, позволяя ему привыкать к новой обстановке в одиночестве.

Но однажды этот человек (как успел выяснить Адам, его звали Карл) опустил тарелку на маленький квадратный столик и помедлил. По комнате распространился запах пряного овощного супа, пробудивший в Адаме аппетит. «Пожалуйста, не называй меня сэр, – сказал Карл. – Зови меня отец». И вышел еще быстрее обычного, словно сам испугался своих слов.

Какая глупость, подумал Адам. Он не может относиться к этому человеку как к отцу, он не будет этого делать. Карл выглядел очень необычно и ничем не напоминал тех людей, которых Адам видел раньше, скорее героя какого-то причудливого мифа – светлая кожа и почти такие же светлые волосы, глаза неопределенного оттенка (иногда зеленые, иногда серые, но всегда какие-то слоистые, будто минерал), до странности резко выраженный нос, розовый румянец на щеках. Адам уже тогда понимал, что эти черты лица характерны для холодного климата. Он отбросил эту мысль и принялся за еду. Нет, Карл ему не отец.

В те первые дни Адам подолгу сидел на кровати, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене, и прислушивался к незнакомым звукам нового дома: к шагам Карла, мягко ступающего по половицам, к музыке, доносившейся из гостиной (он не мог припомнить, слушал ли раньше музыку, но даже если и да, то явно не настолько сложную и чуждую для его ушей). Лежа в постели, он прислушивался к настойчивому мяуканью кошки, наблюдавшей за ним со шкафа, но главным образом он прислушивался к далекому, гипнотическому плеску волн о скалы, который его убаюкивал.

Адам понимал, почему оказался здесь. И понимал, что ему повезло. Его забрали, чтобы он мог начать лучшую жизнь. Но в тот момент он не чувствовал себя везучим и не знал, что представляет собой лучшая жизнь.

Перед сном он задумывался, не скучает ли по приюту, не из-за этого ли ему грустно. Но нет, он не испытывал ни ностальгии, ни горечи, его воспоминания о приюте уже стали туманными, подернулись пеленой. Лежа в постели и слушая бесконечный шум волн, он начал понимать, что грусть не будет длиться вечно, это была другая грусть, не похожая на ту, какую он испытывал раньше. Откуда-то Адам знал, что в этом новом доме, с этим человеком, робким и в то же время внушающим робость, он сумеет забыть свою тоску. В его новой жизни было много страхов, но страх больше не казался чем-то огромным, неопределенным и жутким. Его можно было преодолеть. Теперь Адам это осознавал. И с этими мыслями он засыпал. В первые дни он спал очень много.

Мало-помалу он стал исследовать дом, сперва боязливо, выбираясь из своей комнаты только после того, как Карл уйдет. Когда его страх перед незнакомой обстановкой отступил, он начал брать с полок книги и рассматривать картинки. Он не умел читать (пока что), но подолгу рассматривал озера и леса на иллюстрациях, догадываясь, что они находятся где-то в холодных странах, потому что они были совсем не похожи на те, что он видел вокруг. Светловолосые дети на этих картинках – крепкие, тепло и красиво одетые – выглядели счастливыми, в отличие от приютских, которые были не очень-то счастливы. Они были тощими, как и сам Адам, и постоянно уставали, а у тех, что помладше, иногда раздувались животы, хотя они голодали. Наверное, легко быть счастливым, если у тебя есть хорошая одежда, еда и родители, думал Адам, наверное, теперь ему тоже станет легко быть счастливым. Ему нравились эти картинки, потому что он воображал себя таким же, как изображенные на них дети, а не как те, кто жил с ним в приюте. Эти здоровые европейские мальчики казались маленькими копиями Карла, и, наблюдая за тем, как Карл работает во дворе, Адам представлял его катающимся на коньках по замерзшим прудам или гуляющим в сосновых лесах и понимал, что дом Карла тоже остался очень далеко.

Адам нашел и книги с репродукциями картин – портретами женщин, вроде и похожих на индонезиек, но не совсем: фигуры у них были пышные, а глаза яркие, не обезображенные желтухой или катарактой. Они носили за ушами цветы и смотрели прямо на Адама, как бы вопрошая: откуда ты? Ты один из нас или чужой? Эти картины ему не очень нравились.

Постепенно он начал позволять Карлу читать ему вслух. Они усаживались на узкий плетеный диван в последний предвечерний час, незадолго до того, как сгустятся сумерки, и Карл читал волшебные легенды разных островов Индонезии. Адам узнал о храбром маленьком Биваре, который сразил страшного дракона; о неблагодарном Си Танганге, выходце из простой семьи (такой, как наша, пояснил Карл), который покинул родную рыбацкую деревушку, обрел богатство и известность, а потом отрекся от своей бедной матери; о прекрасной Ларе Джонгранг, которую алчный Бандунг превратил в камень за то, что она хитростью избежала брака с ним. Пока Карл читал, Адам смотрел на отлив; в этот час море всегда было ровным, разве что подернутым едва заметной рябью, и во впадинах рифа начинали образовываться гладкие лагуны. Адаму нравились эти легенды – он до сих пор помнит каждую из них, – но больше всего ему хотелось, чтобы Карл прочел что-нибудь про белокожих смешливых детей. В их мире людей не превращали в статуи или животных, а ночные демоны не вмешивались в вековые распри. Там спокойнее, думал он.

И тем не менее ему повезло оказаться там, где он был сейчас. Он знал, что не должен мечтать о большем.

Адам открыл для себя и музыку благодаря проигрывателю, с которым вскоре научился управляться. Маленькая коробка была сделана из дерева шоколадного цвета снаружи и светлого дерева внутри, и Адам поднимал крышку, выбирал (чисто наугад) шесть пластинок и аккуратно укладывал на штырек, торчащий над диском. Каждая композиция заставляла его осознать, насколько его жизнь до попадания в этот дом была лишена музыки. Слушая переливчатый женский голос или веселую мелодию трубы, он пытался припомнить, звучали ли в приюте те народные песни, которые часто мурлыкал Карл, но тщетно: память заволакивало покровом тишины, и пейзаж его прошлого вдруг становился неподвижным и бесцветным, как будто настал один из тех прохладных дней после дождя, когда в тумане не видно ничего, кроме неясных очертаний редких деревьев.

Иногда Карл приобнимал Адама за плечи, это было короткое, теплое объятие, означавшее благодарность за то, что Адам выбрал пластинки и включил проигрыватель; от улыбки в уголках глаз у него разбегались морщинки, и Адаму становилось приятно, будто он сделал что-то неожиданно хорошее. Раньше он и не подозревал, что способен кого-то радовать.