Таш Эниклис – Ворон и Жрица (страница 14)
С хриплым, похожим на стон карканьем, Ворон взметнулся. Он покинул Лес Окаменевшей Памяти, поляну слез Горюнов, и почти ворвался в Межвременье – нестабильную зону между мирами, где плавали обрывки несбывшихся времен и забытые фрагменты событий. Воздух здесь был густой слизью воспоминаний, которые никто не хранил.
Ворон бился о невидимые стены, рвал клювом плавающие мимо видения – детскую улыбку, каплю дождя на стекле, – не замечая их. Его цель была впереди: туманное пятно, пульсирующее зеленым и золотым – Зеркало Искаженных Следов, самый неустойчивый, самый опасный проход в Явь.
Ярин уже видел в его дрожащей поверхности смутные очертания деревьев, чувствовал удушливый запах жизни, который теперь казался ему ядом и нектаром одновременно.
И тут пространство перед ним схлопнулось. Прохода не стало. Вместо Зеркала материализовалась… Морана. Но такой он ее не видел никогда. Платье из звездной пустоты билось вокруг нее, как паруса в самом сердце урагана, вырывая клочья тьмы и швыряя их в стороны, где они превращались в кричащие лики. Звезды, вплетенные в волосы, горели яростным, алым пламенем, как раскаленные угли. Ее безупречное лицо исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости. Это был не гнев хозяина к непослушному рабу. Это… ярость стихии, которой бросили вызов.
«Куда?!»
Ее голос разбился. Ледяные стены Межвременья покрылись паутиной трещин, а плавающие воспоминания испарились с визгом. Звук ударил Ворона, отшвырнув его назад, заставив бесформенную сущность сжаться в комок страха.
«Я дала тебе вечность! Вечность на поиск Иглы, что пронзает насквозь оба сердца миров! А ты что делаешь?!»
Она парила теперь прямо перед ним. Каждый вздох ее порождал вихрь из осколков замороженного времени.
«Летишь на сломанное крыло к своей заразе! К той, что высасывает смысл из Яви и засыпает наши бездны ядовитым пеплом! Ты ищешь не лекарство, Помятун! Ты летишь к самой причине проклятья!»
Ворон, или то, что от него осталось, бессильно захлопал крыльями, пытаясь удержаться в эпицентре ее гнева. И в этот миг, сквозь ярость, Морана или само пространство, пронзенное ее волей, увидела истину. Ее звезды в очах сузились.
«Ах, вот оно… – голос внезапно стал тише, почти шипящим. – Слепой щенок… Ты даже не понимаешь, что ищешь. Ты думаешь, Обряд Костяного Яблока – это просто заклинание в пыльном свитке?»
Она сделала движение рукой, и между ними возник образ. Две сплетенные сущности: одна – сияющая, зеленая, пульсирующая жизнью. Другая – черная, четкая, твердая, как кристалл. Они не просто были рядом, а срослись. Жизнь обвила Смерть, Смерть пронзила Жизнь, создав уродливый, совершенный плод.
«Это споры небытия, – прошипела Морана. – Зародыш смерти к живому. В тот миг, когда ты, глупец, решил принять ее проклятие на себя, а она – оплакать тебя вечными слезами, вы не просто расстались. Вы сшили ваши сущности. Ты стал костью в ее плоти. Она – соком в твоем окаменевшем нутре. Вы и есть то самое Костяное Яблоко. Вы – сам ритуал. Живое противоречие».
Она приблизилась, и холод опалил сущность Ворона.
«И Обряд… – ее губы растянулись в ужасной пародии на улыбку. – Это не заклинание созидания. Это – предписание по рассечению. Тот, кто владеет им, может взять нож…»
В ее руке материализовался кристаллический клинок из истинного льда.
«И аккуратно разделить плоть и кость. Навсегда. Или…»
Лезвие дрогнуло в руках Владычицы Нави.
«Или использовать кость, чтобы убить плоть. Чтобы твердая, неумолимая Смерть внутри плода разорвала его изнутри, отравив собой весь сад. Моя Смерть – ее Жизнь. Ее Смерть – моя победа. Понимаешь теперь, ничтожество? Я ищу не артефакт. Я ищу острие для вас двоих. Чтобы оно никогда не разрушило ни один из миров. А ты… ты летишь прямо на горячую сталь».
Пространство вокруг Ворона сжалось и стало вязким. Его форма начала расползаться, обратно втягиваясь в знакомые, проклятые контуры Ярина. Морана нависла над ним.
«Выбор… Ты уже сделал свой выбор, Помятун. Сейчас же реши снова. Ты возвращаешься вглубь архивов, в те ямы, куда не смотрел даже Скорописец. Ищешь. Находишь. Приносишь мне Обряд. Или…»
Ее голос стал сладким и ядовитым.
«Или я начну пробовать твою решимость на свой… вкус. Буду резать плод тупым ножом. Через нее. Каждую ее слезу, каждую боль, каждую попытку исцелить мир, который ты отравляешь просто своим существованием, ты будешь чувствовать прямо здесь».
Она ткнула ледяным пальцем в его грудь.
«Я сделаю тебя свидетелем того, как из-за непослушания твоя дорогая плоть кричит. Я никому не позволю убить то, что создавала вечность. Выбор прост: найди это лезвие, Обряд, и отдай его мне. Или я начну резать живьем. Решай. Сейчас».
Ярин, уже почти полностью вернувшийся в свою форму, стоял на коленях в липкой пустоте Межвременья. Ледяная ясность вернулась, но теперь она была приправлена вкусом абсолютной безысходности. Он поднял голову и встретился взглядом с пылающими звездами Мораны.
Он больше не верил Богине. Он должен был найти Обряд. Не чтобы спасти себя или Лели, а чтобы выиграть время. Чтобы найти их Плакун-камень раньше нее и выковать собственный Клинок. Меч, чтобы перерубить эту связь самому, на своих условиях, до того, как это сделает она.
– Я… вернусь в Чертоги Забвенных Летописей, – с силой выдавил он. – Я найду его.
Морана смотрела на него. Ее звездные глаза сузились в щелочки, полные холодного света. Губы, идеальные и беспощадные, дрогнули в слабом, беззвучном смехе.
– О, мой усердный Помятун, – голос стал шелковистым, ядовитым, словно струился не по воздуху, а по грани его сознания. – Ты все еще цепляешься за эту ветхую соломинку? За то, что она – Жрица? Дитя Лесного Бога?
Она сделала шаг, и пространство вокруг сжалось, заставив его кости заскрипеть.
– Велес – Пастух Сокровенных Троп. Его сила – в росте, в соке, в тихом шелесте Жизни. Он охраняет… развитие. А я… – она широко раскинула руки, и ее платье из тьмы поглотило последние блики Межвременья. – Я – завершение. Конец всех начинаний. Холод, в котором замирает сок. Тишина, в которой глохнет шелест.
Она наклонилась к нему, и от ее близости замерзли слезы, выступившие у него на ресницах от боли.
– Думаешь, он правда ринется на войну, если его Жрица… пострадает? – она растянула последнее слово, смакуя его. – От чего? От собственной боли? От последствий своей же связи с моим слугой? Нет, глупый мальчик. Он просто будет смотреть. Как наблюдает лес, когда одна ветвь, подточенная болезнью, ломается под тяжестью снега. Он увидит в ее страданиях… естественный исход. Очищение своего сада от слабого ростка, отравившего себя связью с чуждой стихией.
Ее голос упал до чудовищного шепота.
– Он может даже… поблагодарить меня. Ибо я сделаю то, на что у него не хватит жестокости – вырежу гниющую ветвь. А может, просто надену перчатки, сшитые из шкуры его последнего волка, чтобы не запачкать руки. Ты же знаешь нашего Пастуха. Он предпочитает не вмешиваться. Пока не затронут корни.
Она выпрямилась, и во взгляде промелькнуло самое страшное – скука всесильного существа, которому надоело объяснять очевидное.
– Так что не трать мое время на детские угрозы в своих мыслях. Выбор остается прежним. Найди Обряд. Или я исполню свое обещание. И ее Лесной Бог в лучшем случае… проводит взглядом бесполезную Жрицу, как хоронят свою ошибку.
Ярин смотрел в ее горящие очи, и последняя надежда на защиту Велеса умерла в нем, задохнувшись в ледяной пустоте ее вердикта. Она была права. Он не станет воевать. Он позволит. Потому что их связь и была той самой болезнью, от которой Явь непременно согласится избавиться.
Он кивнул, больше не в силах вымолвить слово. Морана взглянула на него еще мгновение, а затем ее форма начала таять, унося с собой бурю и этот тягостный, ядовитый холод. Но последнее, что он услышал, был ее шепот, вползший прямо в разум, как червь в яблоко:
«Смотри же. Потому что я уже начала слушать… как плачет твой сад. И знаешь, Помятун? Ее плач… звучит как самая сладкая из моих песен».
Он поднял голову. Не с покорностью, с которой кивал мгновение назад. Медленно Ярин поднялся с колен. В его глазах вспыхнула полночь.
– Ты права, Владычица, – едва слышным, но не сломленным шепотом произнес он. – Велес – Пастух. Он наблюдает. И его терпению нет предела. Пока не трогают корни. Как ты сама сказала.
Ярин сделал шаг вперед. Пространство, сжатое волей Мораны, дрогнуло – не от ее власти, а от чего-то иного, что поднялось в нем.
– Но ты ошибаешься в одном, – продолжал он, точно зная, что Богиня Нави не испарилась. Она хотела насладиться своей властью над ним. – Ты думаешь о корнях Леса. О Древе. О великих начинаниях. Но… ты забываешь, чьим Пастухом он является.
Он прикоснулся пальцем к груди, туда, где когда-то жила связь, а теперь зияла выжженная пустота.
– Его стадо – не деревья. Его стадо – Жизнь. Дикая, необузданная, непредсказуемая. Та, что заставляет семя пробивать валуны. Та, что заставляет волчицу рвать глотку тому, кто тронул ее детеныша. Та, что заставляет… Жрицу плакать.
Морана снова материализовалась. Ее глаза горели яростью. Он встретился взглядом с ее пылающими звездами. Но Ярин не бросал ей вызов. Он предсказывал.
– Ты начнешь резать ее, Морана? Хорошо. Ты будешь чувствовать каждую ее слезу. А он… он ощутит каждую твою победную улыбку. Ты прикоснешься к его Жрице – и твое прикосновение станет семенем. Семенем его Гнева. Не войны, Владычица. Ты слишком важна для войны.