Таш Эниклис – Ключ для бездны (страница 10)

– Все.

Лика почувствовала, как по спине пробежал холодок. От страха. Она сделала шаг назад.

– Ты… ты не в себе.

– Я в себе, – сказала Ная. – Впервые за всю жизнь.

– Я вызову врача, – покачала головой Лика и полезла в карман за телефоном, но Ная остановила ее.

– Не надо.

– Ты нуждаешься в помощи!

– Я уже получила помощь, – сказала Ная. – От нее.

– От кого?

– От Велены.

Имя повисло в воздухе. Тяжелое. Опасное. Лика знала, кто это такая. Однажды Ная рассказала, что ее сестра утонула, и теперь в ее семье не говорят о ней, чтобы не ворошить прошлое. Боль. Она почувствовала, как дрожит пол. Как меркнет свет. Как из крана в ванной – тихо, но отчетливо раздается: «Кап… Кап… Кап…»

– Уходи, – серьезно сказала Ная, осознавая, что сейчас с подругой разговаривала не она, а сестра. И это может быть опасно уже не только для нее самой, а для других. Для Лики.

– Что?

– Уходи.

– Но…

– Уходи, пока ты еще живая. Пока вода не запомнила тебя.

Лика замерла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не должна здесь быть.

– Почему?

– Потому что оно не любит чужих. Оно делает их своими.

– Что – «оно»?

– Озеро.

– Ты с ума сошла, – прошептала Лика, отступая к двери.

Ная не двигалась. Она стояла, как статуя. Ее дыхание – белый пар. Ее кожа – синюшная, как у утопленника. Ее глаза – зеленые, как болотная топь.

Девушка понимала, что превращалась в Велену наяву. Она умоляюще взглянула на подругу, но не могла произнести то, что хотела. Слова застывали в горле. Мертвое озеро уже присвоило Лику и теперь не отпустит ее.

– Я не сошла, – сказала она, и из глаз покатились слезы, но лицо было все таким же отрешенным. – Я вернулась.

Лика ошарашенно смотрела на Наю, не узнавая ее. Она вдруг схватила куртку.

– Я приду с кем-нибудь! С отцом! С полицией!

– Они не помогут, – сказала Ная. – Они не поймут.

– Почему?

– Потому что правду слышит только тот, кто ее помнит. И ты вспомнишь.

Лика выскочила за дверь, захлопнув ее. Стала спускаться по лестнице, но на площадке между этажами остановилась, расширив глаза от ужаса. На стекле – тонком, мутном – что-то двигалось. Она осторожно приблизилась и увидела, как отражение Наи с мокрыми волосами, с пустыми глазами и с улыбкой, полной тины, смотрело прямо на нее. И она шевелила губами. Без звука. Но Лика прочитала:

«Следующая – ты!»

Она вскрикнула и побежала. Без оглядки. По лестнице. По улице. К своему дому.

А Ная тихо плакала, привалившись спиной к стене в прихожей напротив зеркала. И из тьмы за зеркальной гладью раздался шепот – сотни голосов, тянущихся из глубины:

«Она вернется. Все-е возвращаются. Она вспомнит».

Глава 3

Квартира дышала холодом. Он струился изнутри – не из батарей, не из окон, а из самой плоти стен, из швов между плитками, из сердца пола, где под линолеумом бился ледяной пульс. Словно сама смерть переступила порог и оставила на ковре следы, которые никто не видел, но все чувствовали.

Ная сидела в углу гостиной. На полу. Спиной прижалась к стене, колени подтянула к подбородку, обхватив их руками, будто пыталась удержать себя. Ее кожа имела голубой оттенок, как у тех, кого вытаскивают из глубины на третий день. Губы – бледные, треснувшие. Дыхание – белесая дымка, что не рассеивалась, а висела в воздухе, как призрак от потухшего костра.

Иней расползался по стене и полу – от ее пальцев, от пяток, от шеи, от груди, где билось сердце, слишком медленное, отсчитывающее не секунды, а приливы. Точно невидимый резчик выписывал на обоях древние символы – язык холода, воды и имен, вычеркнутых из памяти. Спирали, закручивающиеся внутрь, как водовороты, зовущие в глубину. А в центре каждого узора – отпечаток ладошки, оставленный ею когда-то на берегу озера, когда она упала на колени и безмолвно смотрела на водную гладь, скрывшую Велену навсегда.

Переплетения проступали, как кровь сквозь ткань, как воспоминания, которые отказываются исчезнуть. И если прикоснуться к ним – даже взглядом – иней на миг пульсировал. Будто кто-то с той стороны приложил ладонь к стене, пытаясь прорваться. Или, наоборот, звал ее внутрь.

На тумбочке – все тот же стакан воды. Он уже не просто покрылся коркой, а промерз целиком. И внутри льда трепетали темные нити – как жилы, как корни, как водоросли, живущие в вечной зиме.

В ванной у двери – следы. Черные, маслянистые, точно кто-то прошел босиком по полу, оставив за собой воду из другого мира. Или действительно был здесь. Наяву.

Неожиданно ключ повернулся в замке, и дверь открылась. Арина и Дамир вошли, нагруженные пакетами – с продуктами, лекарствами, травами, которые, по словам соседки, «успокаивают нервы». И первое, что они почувствовали, – холод. Физический. Глубокий. Похожий на тот, что охватывает, когда открывают дверь в погреб, где лежит не картошка, а тело.

– Боже мой… – выдохнула мать Наи, стягивая с себя плащ. – Что это?

Она не успела поставить пакет на пол, потому что руки дрогнули. Банка с соленьями выскользнула и разбилась. Рассольная жидкость растеклась на полу и тут же замерзла, покрылась инеем за секунду.

– Ная! – Арина бросилась к дочери.

Та не пошевелилась. Сидела, как впечатанная в угол стены, где тело уже не принадлежало ей – застывшее в позе, продиктованной не мышцами, а чем-то древним и таинственным. Глаза были широко открыты, как у тех, кто смотрит не на стену, а сквозь нее – не в настоящий момент, а в тот, что уже был или еще будет. В них не чувствовалось страха или боли. Только память. Темная, как дно озера, куда свет не попадал десятилетиями. Веками. Никогда. Где песок хранил следы тех, кто вошел в воду и не вернулся.

Арина схватила ее за плечи – резко, по-матерински, с отчаянием, с надеждой разбудить, растормошить, вернуть.

– Что с тобой? Что случилось?

И сразу отдернула руку. Ее обожгло… холодом. Живым, растущим внутри дочери.

– Холодная… как лед… – прошептала она, глядя на свои пальцы, покрытые крохотным инеем, будто она коснулась не живой плоти, а статуи, выточенной изо льда.

Слова матери были признанием очевидного. И Ная медленно повернула голову в ее сторону. Движение было неестественным.

Когда ее взгляд наконец остановился на матери, Арина почувствовала, как что-то в груди ломается. Потому что это были не ее глаза. Это глаза той, кого она десять лет боялась назвать вслух. Мокрые. Глубокие. С бездонной пустотой и ожиданием. Это не дочь смотрела на мать, а Мертвое озеро – на того, кто пытался его забыть, кто стремился убежать от правды.

– Лика приходила, – отрешенно сказала Ная. – И ушла…

Голос был безучастным, безжизненным. Вроде и не человек говорил, а вода, медленно выдавливаемая из-подо льда, где она застыла на долгие годы, впитав в себя тишину могилы, шелест тины и стоны тех, кто не успел закричать. Каждое слово вылетало не из горла, а из глубины, где не было воздуха, только давление воды и память о том, что когда-то это тело дышало. Это было признание того, что голос, который звучал, больше не являлся Наиным. Он принадлежал Озеру. А оно не спрашивает, а утверждает и не терпит сомнений. И не прощает забвения.

– И что? – Арина попыталась улыбнуться, чтобы не показать дочери, как напугана. – Что такого? Подруга ушла. Это нормально.

– Она не просто ушла, – Ная закрыла глаза и обреченно выдохнула. – Ее запомнили. Озеро присвоило ее.

– О чем ты говоришь?

– Оно видело ее, слышало ее сердце и знает ее имя.

– Оно далеко! – закричала мать в сердцах. – Оно не достанет ее. Не достанет тебя! Нужно просто найти врача!

Дамир стоял в дверном проеме, вцепившись в косяк так, что суставы побелели. Он не кричал. Не бежал. Даже не шелохнулся. Он просто смотрел. Его глаза, обычно теплые и насмешливые, теперь были пусты. Они скользили по деталям, будто пытаясь найти хоть что-то нормальное, за что можно ухватиться.

Его взгляд блуждал по инею на стене, сползающему вниз, как паутина чудовища, по черным следам у ванной, по отпечаткам босых ног. По стакану, где вода заледенела не ровным слоем, а сосульками, торчащими внутрь. А в середине – что-то темное, ритмично пульсирующее, как сердце нечисти.

В груди у него все рвалось на части. Ная. Его девочка. Его солнце. Сидела, сгорбившись, в углу стены, обхватив колени ледяными пальцами. Ее кожа отливала синевой, как у мертвого тела, вытащенного из проруби. Глаза – пустые, бездонные… чужие. Он видел, как ее губы шевелятся без звука: «Лика… Лика…»