Таррин Фишер – Испорченная кровь (ЛП) (страница 51)

— Вон! — я бью его кулаками в грудь. — Это больше не моё имя!

— Ты сошла с ума, — настаивает он. — Ты не сможешь сделать это в одиночку. Позволь мне помочь тебе.

Я кричу. Он создал монстра, теперь же собирается встретиться с ним. С каждой маленькой его частицей.

— Я действительно сошла с ума! Из-за тебя! Я могу сделать это в одиночку. Я всегда делала это в одиночку. Как ты смеешь думать иначе?

Ник хватает меня за запястья и пытается успокоить. Я не собираюсь успокаиваться. Я вырываюсь и дохожу до центра моей белой комнаты, ярость исходит от меня волнами. Я могу оседлать её, но кто-то может получить травму.

— Ты это видишь, — говорю я, вскидывая руки вверх, — это ты. Из-за тебя я чувствовала себя так хорошо, а потом так ужасно. Что я решила просто прекратить чувствовать.

Он хороший художник, чтобы понять меня.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Сейчас я здесь.

Вот и всё. Это всё, что он должен был сказать, и правда поражает меня как ледяной ветер. Мои волосы встают дыбом. Я чувствую, что горю от горя.

Хватаюсь за виски и с силой давлю на них подушечками пальцев. Я окаменела. Никогда в жизни мне не было так страшно. Ни от рака, ни от одиночества, ни от моего будущего или прошлого. Я боюсь, что никогда снова не увижу Айзека. Что он никогда не обнимет меня. Жизнь настолько абсолютна в своей несправедливости, что всё, что я могу делать — это кричать. Я обращаюсь к Нику. Нику, который сейчас здесь.

— Сейчас? — в неверии шепчу я. — В данный момент? Где ты был, когда меня изнасиловали, или когда у меня вырезали грудь? Где ты был, когда кто-то похитил меня посреди ночи и бросил голодать в сердце чёртовой арктической тундры? — я сокращаю расстояние между нами и три раза бью его по груди. — Где. Ты. Был.

Он дрожит. Я обрушила на него слова как лютый ливень, но мне по*уй. Сейчас я даже произношу такие вещи, как по*уй, потому что не хочу тратить ни секунды на белую комнату, в которой прожила всю свою жизнь. Он сейчас здесь. Но, Айзек был здесь тогда… и тогда… и тогда… и тогда.

— Я была так увлечена тобой, что упустила это, — добавляю я. И так сильно дрожу. Меня трясёт хуже, чем Ника, который сейчас похож на слабый дрожащий лист, каким он всегда был. Мне хочется раздавить его между пальцами.

— Что ты упустила, Бренна? — мне не нравится, как он меня называет.

— А-а-а-а… ар… — Я сгибаюсь пополам. Сочные, тяжёлые слёзы падают прямо из моих глаз на пол. Шлёп.

Думаю, я плачу. Всё время. И это так прекрасно.

— Я упустила свой шанс, — отвечаю я, выпрямляюсь и вытираю слёзы носком обуви. — Со своей родственной душой.

Ник выглядит смущённым, когда понимает о чём речь. До него доходит кто его замена — мужчина, который был заперт в доме с его бывшей музой.

— Доктор? — спрашивает он, прищурив глаза.

— Айзек. Его зовут Айзек.

— Я твоя родственная душа. Я написал эту книгу для тебя. — Он выглядит так, будто пытается убедить самого себя, его кадык дёргается и всё в этом роде.

— Ты понятия не имеешь о том, что такое родственная душа.

Я чувствую такую тягу к Айзеку. Интересно, ведёт ли он такой же спор с Дафни.

— Тебе пора уходить, — говорю я. Так хорошо произнести эти слова. Потому что на этот раз, я даже не буду плакать.

Прежде, чем принять душ, прежде, чем поесть, прежде, чем залезть в постель и уснуть со своим четырнадцати месячным кошмаром, я вызываю такси. Прошу его заехать в мой гараж, и подхожу к окну, чтобы проверить. Молодой парень около двадцати лет добровольно побритый налысо. Там, где должны быть волосы, выступают тени. Так он борется с залысинами. Дерзко и немного глупо, потому что всё ещё можно понять, почему он это делает. Его глаза округлены и окидывают взглядом всё вокруг; либо его испугали новостные фургоны, либо парень страдает от ломки. «Сойдёт», — думаю я.

Я сажусь на переднее сиденье.

— Не возражаешь? — спрашиваю его. Но на самом деле меня не волнует, если он скажет «да». Я пристегиваю ремень безопасности. — Отвези меня в один из магазинов с пиломатериалами и инструментами.

Водитель предлагает пару вариантов, и я пожимаю плечами.

— Без разницы.

Мы проезжаем мимо новостных автофургонов, и я улыбаюсь им. Не знаю, почему, но мне смешно. Раньше я была знаменита из-за своих книг, теперь знаменита из-за чего-то ещё. Это трудно переварить; я известна потому, что кто-то другой сделал нечто со мной.

Прошу моего таксиста подождать, пока отправляюсь в «Fix-It», магазин, который он выбрал. Здание огромное. Я быстро прохожу мимо отделов освещения и дверных ручек, пока не нахожу то, что ищу. Проходит около тридцати пяти минут, пока два сотрудника готовят мой заказ. У меня нет кошелька или кредитки, только пачка стодолларовых купюр, которую я засунула в задний карман перед выходом из дома. Я держала их в кладовой в старой оловянной коробке для печенья на чёрный день; суровый день, худой день, день, когда мне просто захочется спустить пачку наличных. Теперь, когда времени у меня осталось не много, я решила, что пришло время потратиться. Бросаю три купюры кассиру и выкатываю свои покупки к такси. Я не разрешаю ему помочь мне. Укладываю всё в багажник и возвращаюсь обратно на переднее сиденье.

Мои ноги дёргаются весь путь обратно. Вспышки, двери, в мою сторону летят вопросы. Я снова прошу его заехать в гараж. На этот раз он помогает мне, укладывает всё у двери, которая ведёт в коридор. Я вручаю ему остальную часть заначки из оловянной коробки.

— На чёрный день, — говорю я. Его глаза вылезают из орбит. Он думает, что я сошла с ума, но, эй, я отдала ему много денег. Парень уезжает до того, как я могу изменить своё решение. Я наблюдаю, как он выезжает, и быстро закрываю дверь гаража. Хватаю в охапку свои покупки и включаю стерео носком, когда прохожу мимо него. Первая песня, которую Айзек дал мне. Громко. Я делаю ещё громче, пока она не гремит по всему дому. Уверена, её слышат все снаружи: вечеринка для одного человека.

Я заношу всё в белую комнату и открываю крышки банок ножом для масла: малиновый, жёлтый, кобальтовый, нежно-розовый, пурпурный — как синяк — и три различных оттенка зелёного, цвет летней листвы. Сначала я опускаю руку в красную краску и тру кончики пальцев. Она падает тяжёлыми каплями, пачкает мою одежду и пол, где я сижу на коленях. Я набираю больше, и мои руки полны краски. Тогда я бросаю её, горсть красной краски на моей белой, белой стене. Цвет взрывается. Он распространяется. Это работает. Я беру больше — беру все цвета, и пачкаю мою белую комнату. Я окрашиваю её во все цвета Айзека, а Флоренс Уэлч поёт мне свою песню.

А затем звонит мой телефон. Я не поднимаю его, но когда позже слушаю сообщение, детектив Гариссон мягкая «с» сообщает, что Сапфира мертва. Покончила с собой. «Вот и хорошо», — сначала думаю я, но потом у меня начинает болеть в груди. Он не говорит мне, как она это сделала, но что-то подсказывает, что вскрыла себе вены. Истекла кровью насмерть. Она любила, когда её пациенты кровоточили своими мыслями и чувствами, и выбрала именно этот способ, чтобы уйти. Сапфира со своим комплексом Бога никогда бы не допустила, чтобы её осудили в суде. Она думала, что люди глупы. Не достойны судить её. Я звоню ему на следующее утро. Суда не будет. Голос детектива звучит разочарованно, когда он рассказывает мне об этом, но я чувствую облегчение. Это конец кошмара. Я не смогла бы справиться с затянувшимся на месяцы судебным процессом. Тратить свои последние дни на поиски справедливости. Думаю, я простила Сапфире её комплекс Бога, но не уверена, что Бог поступил также.

Гаррисон сообщает мне, что продолжается расследование по поиску соучастников Сапфиры.

— Все, кого мы допрашиваем, в шоке. Она была уважаемой в сообществе психиатров. Без семьи в стране. Без друзей. Она, кажется, просто свихнулась, потеряла связь с реальностью.

«У кого есть время для друзей, когда вы экспериментируете на людях?» — думаю я.

— Что известно о крови на книгах? — спрашиваю я. — Она человеческая?

Повисает долгая пауза.

— Тест показал, что это кровь животных. Баран или коза, мы не уверены на сто процентов. Мы нашли ваши книги в её доме, вместе с вашей медицинской картой из…

— Я поняла, — произношу я быстро.

— Есть кое-что ещё, — произносит он. — Мы нашли видео о вашем пребывании в доме…

Я зажмуриваюсь.

— Что вы собираетесь с ними делать?

— Это будет сохранено в качестве доказательств, — говорит детектив.

— Хорошо. Никто их не увидит?

— Не СМИ, если это то, о чём вы спрашиваете.

— Хорошо.

— Есть ещё одна вещь…

Сколько ещё вещей может быть?

— У Сапфиры была квартира в Анкоридже. Мы считаем, поэтому женщина попала к вам так быстро, когда Айзек заболел. Она наблюдала за вами и доктором Астерхольдером. И видела, что происходит в доме, только когда было электричество, а в некоторых комнатах записывался только звук. Таким образом, в записях есть пробелы. Но она была приостановлена. Я надеялся, что вы сможете сказать мне что-нибудь о контексте того, что я видел.

— Где она остановила съёмку? — я задыхаюсь… меня тошнит. Мне никогда не приходило в голову, что в доме установлено несколько камер.

— Вы приставили нож к груди доктора Астерхольдера.

Я облизываю губы.

— Он приставил нож к своей груди, — произношу я. Мой ум разрывается на куски, что именно Сапфира пыталась сказать мне. — Это момент, когда я изменилась, — добавляю я. — Это причина, почему она сделала то, что сделала.