Таррин Фишер – Испорченная кровь (ЛП) (страница 31)

Я снова заворачиваюсь в кокон, когда Айзек приносит обед. Он приносит две тарелки и опускает их на пол у камина, прежде чем разворачивает меня.

— Еда, — произносит он. Лёжа на спине, я гляжу в потолок в течение минуты, затем опускаю ноги с края кровати и медленно подхожу к его «пикнику».

Доктор уже ест — жуёт и смотрит на огонь. Я опускаюсь на колени, как можно дальше от него, на самом краешке ковра, и беру свою тарелку. Она квадратная. По краю идёт орнамент из квадратов. Я только сейчас это замечаю. Я ела из этих тарелок в течение нескольких недель, но только сейчас начинаю замечать такие вещи, как цвет, рисунок и форма. Они мне знакомы. Я прикасаюсь к одному из квадратов мизинцем.

— Айзек, эти тарелки…

— Я знаю, — отвечает он. — Ты в смятении, Сенна. Я хочу, чтобы ты взяла себя в руки и помогла мне вытащить нас отсюда.

Я опускаю тарелку на пол. Он прав.

— Забор. Как далеко он уходит от дома?

— Около мили в каждом направлении. И скала с одной стороны от нас.

— Почему он предоставил нам так много места?

— Пропитание, — говорит Айзек. — Дрова?

— То есть он подразумевает, что мы должны будем сами заботиться о себе, когда еда закончится?

— Да.

— Но забор будет удерживать животных извне, и здесь не так уж много деревьев, которые можно срубить.

Айзек пожимает плечами.

— Может быть, он рассчитывает, что мы продержимся до лета. Тогда могут появиться кое-какие животные.

— Здесь может наступить лето? — с сарказмом интересуюсь я, но Айзек кивает головой.

— Да, на Аляске бывает короткое лето. Но это зависит от того, где мы находимся, так что может быть, что и не будет. Если мы находимся в горах, то зима здесь круглый год.

Я не поклонница солнца. Никогда ею не была. Но мне не нравится, когда говорят, что зима может быть круглый год. От этого мне хочется лезть на стены.

Я тереблю подол свитера.

— Сколько еды у нас осталось?

— Примерно на пару месяцев, если мы разумно распределим запасы.

— Хотелось бы мне, чтобы эта песня перестала звучать, — я поднимаю тарелку и начинаю есть. Это тарелки Айзека. Или были его тарелки. Я обедала в его доме только раз. У него, вероятно, теперь фарфор, который положено иметь женатым. Я думаю о его жене. Маленькая и симпатичная, и ест с фарфоровых тарелок в одиночестве, потому что её муж пропал. Она не голодна, но всё равно делает это ради ребёнка. Которого они пытались завести раз за разом. Я отгоняю её образ прочь. Женщина помогла спасти мою жизнь. Интересно, связали ли они воедино то, что мы пропали вместе? Дафни знала некоторые подробности из того, что случилось со мной и Айзеком. Они встречались, когда он столкнулся со мной. Их отношения не развивались в течение тех месяцев, когда доктор пытался спасти меня.

— Сенна, — зовёт он.

Я не поднимаю голову. Стараюсь не рассыпаться на части. На моей тарелке рис. Я считаю зёрна.

— У меня ушло много времени… — он замолкает на мгновение, — …для того, чтобы перестать ощущать тебя повсюду.

— Айзек, не надо. Правда. Я понимаю. Ты хочешь быть со своей семьёй.

— Мы не очень хороши в этом, — констатирует Айзек. — В разговорах. — Он опускает свою тарелку. Я слышу звон серебряных приборов. — Но хочу, чтобы ты знала одну вещь обо мне. Хочу здесь ключевое слово, Сенна. Я знаю, тебе не нужны слова от меня.

Я пытаюсь отгородиться от его слов с помощью риса; всё, что стоит между мной и моими чувствами — рис.

— Ты молчала всю жизнь. Ты молчала, когда мы встретились, молчала, когда пострадала. Молчала, когда жизнь продолжала наносить тебе удары. Я тоже был таким, в некоторой степени. Но не так, как ты. Ты само спокойствие. И я попытался расшевелить тебя. Это не сработало. Но это не значит, что ты не разбередила мне душу. Я слышал всё, что ты «не говорила». Я слышал всё так громко, что был не в состоянии отгородиться от этого. Твоё молчание, Сенна, я слышу его так громко.

Я опускаю тарелку и вытираю ладони о штаны. По-прежнему не смотрю на него, но слышу тоску в голосе Айзека. Мне нечего сказать. Не знаю, что сказать. Это доказывает его точку зрения, и я не хочу, чтобы он был прав.

— Я слышу тебя до сих пор.

Я встаю. Задеваю свою тарелку, и она опрокидывается.

— Айзек, прекрати.

Но он этого не делает.

— И это не я не хочу быть с тобой. Это ты не хочешь быть со мной.

Я бросаюсь к лестнице. Игнорирую перекладины и спрыгиваю… приземляюсь на корточки.

Чувствую себя зверем.

«Жизнь которррую вы выбиррраете и есть ваша сущность».

Я зверь, сосредоточенный на выживании. Ничего не даю. Ничего не принимаю.

ДЕПРЕССИЯ

От меня воняет. Не тот запах, который источаешь в жаркий день, когда солнце поджаривает кожу и человек пахнет как копчёная колбаска. Хотела бы я пахнуть именно так. Это означало бы, что тут есть солнце. Я чувствую затхлый запах, как от старой куклы, которая была заперта в шкафу в течение многих лет. От меня несёт не мытым телом и депрессией. Да. Я лениво размышляю о вони, и о том, как некрасиво седая прядь свисает мне на лицо. Я даже не стараюсь убрать её с глаз. Я лежу, свернувшись под одеялом как эмбрион. Понятия не имею, как долго я лежу здесь — несколько дней? Недель? Или может мне просто, кажется, что недель. Я состою из недель, дней недели и часов недели, и дней и минут и секунд и…

Я даже не на чердаке. Там теплее, но несколько дней назад я выпила слишком много стопок виски и пока была в полубессознательном состоянии и боролась с тошнотой, наткнулась на комнату с каруселью. У меня слишком сильно кружилась голова, чтобы разжечь огонь, так что я лежала и дрожала под одеялом, стараясь не смотреть на лошадей.

Пробуждение было похоже на утро после ночной попойки, когда оказываешься в постели с бойфрендом лучшей подруги.

Сначала я была слишком потрясена, чтобы двигаться, поэтому просто лежала, парализованная стыдом и тошнотой. Мне казалось, что находясь там, я кого-то предаю, но я так и не разобралась кого. Айзек не искал меня, но если учесть, что мы всю ночь передавали друг другу бутылку, он, вероятно, чувствовал себя так же ужасно, как и я. Последнее время мы так и живём: после ужина встречаемся в гостиной, чтобы выпить из бутылки, которая уютно ощущается в наших руках. Послеобеденная выпивка. Только наши порции еды становятся всё меньше и меньше: горсть риса, небольшая кучка консервированной моркови. Последнее время в наших желудках больше алкоголя, чем еды. У меня вырывается стон при мысли о еде. Мне нужно пописать и, возможно, вырвать. Я туда-сюда вожу кончиком пальца по хлопковому постельному белью. Туда-сюда, туда-сюда, пока не засыпаю. «Landscape» по-прежнему играет. Песня не прекращает играть никогда. Наш Смотритель Зоопарка жесток.

Туда-сюда, туда-сюда. Слева от кровати на стене наклеены обои, на которых изображены крошечные карусельные лошадки, плавающие на кремовом фоне. Вот только они не злятся, как лошади, прикреплённые к кровати. У них нет широких ноздрей, и не видно белков глаз. К их хохолкам привязаны цветные ленты, а драгоценные камни красного цвета украшают сёдла. Справа от кровати стена выкрашена в синий, в центре комнаты кирпичный камин. Иногда я смотрю на синюю стену, но остальное время мне больше нравится считать маленьких лошадок на обоях. А потом наступают моменты, когда я зажмуриваю глаза и представляю, что дома в своей постели. У меня другие простыни, и одеяло не такое тяжёлое, но если я буду лежать неподвижно…

Именно тогда всё меняется. Я уже не уверена, что хотела бы находиться в собственной постели. Там так же холодно, как в этой. Я не хочу быть нигде. Я должна принять холод, снег и тюрьму. Я должна быть как Корри Тен Бум (Прим. пер.: Корри Тен Бум — голландская праведница, помогавшая евреям во время Второй Мировой войны) и попытаться найти цель в страдании. На этой мысли я вхожу в ступор. Мои мысли, двигающиеся по кругу целый день, отключились. Я просто смотрю в одну точку. Пока, в конце концов, не приходит Айзек; он приносит тарелку с едой и ставит её на тумбочку возле кровати. Я ничего не трогаю. И так в течение нескольких дней, пока он не начинает умолять меня есть. Двигаться. Поговорить с ним. Я смотрю на одну из двух стен и проверяю, как долго могу обходиться без чувств. Я мочусь в постель. В первый раз — это несчастный случай, мой мочевой пузырь, натянутый как шарик, наполненный водой, достигает своего предела. Затем это происходит снова. Во сне я перекатываюсь по кровати и нахожу новое место. Я просыпаюсь ближе к камину в едва влажной одежде, но это не беспокоит меня. Я, наконец, в том состоянии, когда ничто меня не беспокоит.

Всплеск

Я извиваюсь в горячей воде, корчась от неожиданности. Чуть не задыхаюсь, пока пытаюсь выбраться, цепляясь ногтями за бортики ванной. Он бросил меня туда как кусок мыла. Вода хлюпает через борт ванны и его штаны и носки становятся мокрыми. Я борюсь ещё несколько секунд, пока его руки удерживают меня в воде. У меня нет сил, чтобы бороться. Я позволяю себе погрузиться в воду. Ванна настолько полна, что я могу погрузиться в неё полностью. Я тону, тону, тону в океане.

Но покой мне только снится, потому что он хватает меня под руки и пытается придать моему телу сидячее положение. Задыхаясь, я хватаюсь за бортики ванной. На мне ничего нет, за исключением спортивного бюстгальтера и трусиков. Он наливает шампунь мне на голову, а я луплю его по рукам, как ребёнок, пока его пальцы не касаются кожи головы. Только тогда я успокаиваюсь. Моё тело, ещё секунду назад такое напряжённое, обмякает, а доктор, потирая мне голову, вымывает из неё всякое желание сопротивляться. Он моет меня руками и губкой, которая выглядит так, будто высечена из кораллового рифа. Руки хирурга трут мои мышцы и кожу, пока я не успокаиваюсь, и едва могу пошевелиться. Я закрываю глаза, когда мужчина ополаскивает мои волосы. Своими руками он удерживает мою голову над поверхностью воды. Когда доктор внезапно прекращает свои манипуляции, я открываю глаза. Айзек смотрит на меня. Он так сосредоточен, что его брови практически слились в одну линию. Я поднимаю руку вверх и касаюсь ладонью его щеки. Мне следовало бы беспокоиться о том, что он может увидеть сквозь мой тонкий белый спортивный лифчик, но там не на что смотреть. Я плоская, как мальчик. Убираю руку, а затем начинаю хихикать. Это похоже на вспышку безумия. Зачем вообще я ношу этот спортивный бюстгальтер? Так глупо. Мне можно спокойно ходить топлесс. Я смеюсь всё громче, и в рот попадает вода, когда я начинаю съезжать на бок. Я задыхаюсь от воды и смеха. Айзек пытается приподнять меня повыше. И внезапно всё прекращается: и смех, и удушье. Я снова Сенна. Я смотрю на стену позади крана, чувствуя усталость. Айзек хватает меня за плечи и трясёт.