taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 11)
Старуха что-то отрывисто сказала Гленне и, перхая дымом, закашлялась. Засмеялась, стало быть. Рыжая тоже хихикнула, и, следуя указаниям индианки, принялась замешивать какой-то буро-зеленый порошок в миске с принесенным кипятком.
— Баба Эмма сказала припарки тебе сделать! — пояснила девчонка.
Кид повел носом: запахло какой-то травой. Запах был горьковато-пряный и, в общем-то, приятный. Потом они вдвоем повернули парня набок. Бабка опять что-то каркнула. Рыжая смущенно призналась:
— Она тоже говорит, что доска тут совсем лишняя.
— Ай, бля! — выругался по-русски сновидец.
Индианка ткнула его своим коричневым пальцем в спину.
«Больно же! Карга старая!».
Ему пришлось потерпеть, пока бабка разглядывала спину и все тыкала в него своими пальцами.
— Сейчас я тебя обмазывать буду! — предупредила Гленна.
Сначала спину стало припекать, но довольно быстро все прошло, и боль стала существенно меньше.
— Так… Сейчас я подстелю полотно, и можно будет лечь поудобнее! — комментировала рыжая.
«Чем меня намазали — хрен его знает! Может, какими-нибудь мышиными какашками? Или сушеной икрой жаб? «Скушай заячий помет, он ядреный, он проймет!». Ладно, будем надеяться, что после ухода этой народной целительницы, я полечу себя сам и нейтрализую возможный негативный эффект от этого грязелечения. Но польза от ее визита несомненна — доску проклятую убрали!».
Когда Кида снова уложили на кровати, поправив подушку…
«Ну совсем же другое дело, а!».
Старуха наклонилась к нему, оттянула поочередно веки, снова что-то спросила у Гленны.
— Она спрашивает, как ты себя ведешь, нет ли чего странного! — пояснила девушка, потом что-то сказала певуче, но дело явно застопорилось, и рыжая перешла на обычный английский:
— Память у него отшибло. Вспоминает кусками, все просит меня, чтобы рассказывала, что вокруг и как…
Индианка пребольно ткнула как будто деревянным пальцем в лоб Гюнтера, и снова что-то проскрипела. Гленна покраснела и фыркнула:
— Говорит, что кобель ты блудливый. Чтобы я с тобой осторожнее была.
Когда бабка Эмма ушла, Гюнтер спросил у ирландки:
— А ты что же, понимаешь язык чероки?
Девчонка хмыкнула, махнула рукой:
— Да какой там — понимаю?! Если только с пятое на десятое. А говорю еще хуже.
— А когда же ты научилась?
— Так, мы с мамой часто всякие травки ходим собирать: что-то в еду добавляем, что-то для лечения. А бабка Эмма здорово в разных травах разбирается, вот мама и договорилась с ней, что бабушка немного поучит меня, когда время будет. Зимой почаще к ним хожу, порошки всякие растираем, настои делаем. Вот так понемногу нахваталась.
Спина заметно успокоилась, уже не дергала болью, не саднила невыносимо. Ныла чуть слышно, отчего Плехов даже удивился: видно и впрямь бабка что-то знала в траволечении.
«И голова если и болит, то несравнимо с тем, что было еще вчера. Ничего… Сейчас рыжая уйдет, и я себя подлечу. Так, помаленьку, и выкарабкаемся!».
Глава 5
Еще через три дня он первый раз попробовал подняться с кровати. Результат не порадовал: ослабел совсем что-то, как будто месяц влёжку пролежал, и руки тряслись как у паралитика, и ноги были ватные. При попытке встать, правую ногу прострелило болью. Ну, он это и так уже видел, при ревизии доставшейся ему тушки: видимо, здорово нерв ушиб. Боль стреляла от поясницы, отдавалась в заднице, и через колено уходила в стопу.
Вот уж что Плехов не мог предположить, так это то, что, вылечить голову будет куда проще и быстрее, чем отбитую спину. Это хорошо еще, что ребра не сломал, а то бы проткнули кости легкие и — ага! Не дотащили бы его до дома, внутреннее кровотечение — оно такое!
Чего вставать решил? Да, скучно же валяться на кровати. Нет, с девчонками было не скучно, болтал обо всем то с Гленной, то с приходящей ей на смену Мартой.
Нашел себе развлечение — исподволь, вроде бы ни о чем, но подкалывать их, как бы заигрывая. Находил слова внешне невинные, но, если задуматься… Забавно было смотреть, как Гленна уходила в себя, раздумывая, что это он ей сейчас сказал. А потом возмущалась — когда искренне, а когда только для вида. Марта — та была более сообразительной, схватывала суть подколок куда быстрее, и реакция была довольно резкой. Но сердилась все же тоже не всерьез, смеялась больше.
Ну и подробности жизни семейства Майеров все продолжал выпытывать — это в разговоре с Мартой; а с Гленной — больше про окружающую обстановку.
Но по мере явного прогресса с выздоровлением парня, девчонок все чаще привлекали к хозяйственным делам, и Гюнтер все дольше оставался один. А одному-то — какое развлечение?
Уже всю комнату рассмотрел-разглядел да запомнил на сто рядов, казалось, что каждую трещинку помнит. Да, комната была небольшая, но и не совсем уж каморка. Примерно три на четыре метра, или как здесь считают, десять на тринадцать футов. В комнате, кроме кровати, тоже, кстати, не совсем узкой, стоял платяной двухдверный шкаф; у створчатого, с частым переплетом окна, деревянный письменный стол со стулом; напротив кровати на стене — полка с книгами. Гюнтер их уже все просмотрел — учебники. Мебель была довольно простая, но сделана качественно, добротно. Видно, дядька сладил.
«Надо пролистать все учебники еще на пару раз. Как сказала Марта, Гюнтер был не самым плохим учеником в школе. Учась последний год в местной «восьмилетке» надо не завалить все, что «нажито непосильным трудом!».
Еще одна причина, по которой решил встать Гюнтер… По мере выздоровления появился и аппетит. А где аппетит, там и кормежка существенней, и — опять же — обратный процесс. Вот этот-то процесс и заставил больного встать: невмоготу было парнишке, ладно еще мочиться в старый кувшин, но вот другое… При симпатичных ему девушках? Нет, никак невозможно!
Пользуясь тем, что к выздоравливающему начали заглядывать и прочие члены семьи Майеров, дождавшись «дежурного» визита деда Иоганна и его сына Рудольфа, Гюнтер выпросил изготовить костыль, чтобы не обременять никого до момента полного своего выздоровления. Для столяра это было как высморкаться, а потому уже к вечеру, сын Рудольфа, младший Иоганн приволок ему поделку:
— Отец сказал, что сделано на скорую руку, из недосушенного дерева. Но это ничего, тебе же все равно недолго с ним прыгать.
Прозвучало это довольно двусмысленно, но, усмехнувшись про себя, Кид не стал поправлять двоюродного братца: он, Иоганн, по части языка не мастак, а вот по части рук и всего, что связано с деревом — другое дело. Так старый Иоганн говорил, что, мол, он, дед Иоганн — бондарь неплохой, но вот Рудольфу и через того — младшему Иоганну передалось чувство дерева. Чувствуют они его, значит. Но вот по части красноречия Иоганн-младший был далеко не дока, косноязычен довольно-таки. Видимо, чувствуя это, братец привык больше молчать.
«Они там вообще, в столярной мастерской, не шибко-то разговаривают: что сам дед, что дядька, что вот — братец. Все какими-то междометиями изъясняются, и, вишь ты — как-то понимают друг друга. Больше шума получается, если Гюнтера и Генриха туда отряжают, для приготовления разных заготовок. Дядька Руди все ворчит, что они болтуны и рукожопы!».
Вот таким, стал-быть, макаром: с костылем под правой рукой и с Гленной — под левой, Гюнтер впервые здесь выбрался из своей комнаты.
«Х-м-м… А знакомо, знакомо мне все это внутреннее расположение: что этот дом, что тот — у меня в Пятигорске, строили немцы. Это прямо-таки видно по всем деталям. И пусть тот, пятигорский дом, был все-таки несравнимо богаче отделкой, но какой-то немецкий дух чувствуется, что там, что здесь!».
Некоторое затруднение вышло, когда пришел черед спускаться на первый этаж: лестница была неширока.
«Не барский дом, однако!».
Пришлось покрепче приобнять за талию Рыжую.
«Х-м-м… А она какая-то вся тугая, как спортсменка, даже на талии нет ничего, что можно было бы мягко прихватить. Это-то и понятно: откуда животику и жирку взяться, если работают здесь от зари и до зари!».
Так, в темпе медленного вальса протопали они на выход и уже по дорожке вдоль дома завернули за угол.
«Ишь ты, как у них тут: получается два дома, соединенные довольно широкой перемычкой по первому этажу. Наш, значит, дом… То есть, деда Карла, поуже выходит, а дом, где с семьей живет дед Иоганн — существенно шире. Ну так их и живет там куда больше!».
Между домами был разбит цветник, детище вредной бабки Гретты. Еще дальше стояли столбы с веревками, где развешивали для просушки выстиранное белье и одежду. Дальше шли всяческие надворные и хозяйственные постройки: столярка, хозяйственный сарай с разными инструментами и сельхозтехникой — сеялками, косилками и прочими конными граблями. Здесь же скромно спрятался между построек и домик-уборная.
«Ты посмотри-ка — у них даже уборная капитально сложена из дикого камня. Не маленькая такая! Ну да, тут же народа больше десяти человек проживает, что же, очередь создавать по утрам, что ли? И четыре дверки: эти для женщин, а еще две — для мужчин. Все продумано у хитрых бауэров!».
Чем больше Плехов осматривался, тем больше поражался, сколько труда вложено во все это. Уже не одно десятилетие Майеры вкладывают без счета свои пот и время в то, чтобы капитально обосноваться на этой земле.
После выполнения неотложных нужд Кид попросил Гленну чуть прогуляться вокруг усадьбы — недалеко, просто по кругу: