taramans – Шенондоа, дочь звезд. (страница 13)
И чтобы доить Юг по всем правилам… А то ишь ты, недавно в Конгрессе южане отвоевали себе всего лишь семнадцати процентные ввозные пошлины! И товары Севера вдруг стали южанам не нужны, у «англов» закупились.
«Позвольте! Но куда нам девать наши товары? Давайте поддержим отечественного товаропроизводителя!», орали на Севере. Южане отвечали: «Идите на хер, с вашим дорогущим говном!».
Так вот… Чтобы принимать нужные Северу законы без сучка, без задоринки, нужен был явный и несомненный перевес в этом федеральном органе, то бишь в Конгрессе. А как это сделать? Во времена Революции южных и северных штатов было поровну, то есть и представителей их — тоже. Потом Север тянул, тянул одеялко на себя…
«Миссурийский компромисс»! То есть, рабовладельческим штатам не бывать севернее указанной широты! И опять же компромисс: принимаем в Штаты один свободный штат, значит, его должен уравновесить один рабовладельческий. Но это же так неохота, это же — против шерсти. Вона — Техас рабовладельческий целых десять лет принимать отказывались, потому как южан стало бы в Конгрессе больше. Но тут опять же Калифорния подсудобила: просится свободным штатом, а расположена-то южнее, чем записано в том компромиссе.
«Насрать на закон!» — сказали янки.
Закон Канзас-Небраска — это был такой иезуитский ход северян. То есть, сами жители пусть решают — свободным штатом им быть, или рабовладельческим. И «писец», Полный Северный Лис! Пять лет бойни по всему штату Канзас: половина тянет на Юг, половина — ратует за свободный Север. Народу разного набежало с обеих сторон — жуть! Репетиция предстоящей Гражданской войны, ага.
«Да и в Миссури, как помнится, тоже не все было спокойно!».
Сецессия назревала давно: о ней говорили в двадцатые, говорили о ней и в тридцатые. В сороковые — тоже говорили. Но как-то договаривались до поры до времени. И тут, в конце пятидесятых на небосклоне взошла звезда Абрахама Линкольна. Ну, это довольно пафосно вышло: «Взошла звезда»! Продвигали его все те же северяне, причем из самых радикальных, которые прямо говорили, что «хватит терпеть капризы Юга, хватит терпеть эту южную жадность, южане должны заплатить за национальный прогресс!».
«То есть, читай: делиться надо!».
Как живы «сказки и легенды народов мира»! «Лесоруб» Линкольн стал известен всему миру. Этакий работяга от сохи… Пардон, от топора! Вообще-то, изначально семья Эйбика было вовсе не бедна. Да, потом ее, семью то есть, преследовали неудачи. США вообще страна возможностей, ага. Ты можешь разбогатеть своим трудом, что редко, можешь разориться, что гораздо чаще! Вот и им не повезло. Но Эйб был парень упорный, тут не отнять! Учился, учился и еще раз учился. Подрабатывал разным, в моменты учебы. В том числе, рубкой леса на шпалы во множестве строящихся железных дорог. Пишут, что тогда хорошо платили за это. Но почему-то именно этот очень небольшой эпизод его трудовой деятельности так запал людям в душу.
«Х-м-м… Точнее, не запал, а его умело вытащили и многократно повторили в тот момент, когда Абрахам решил заняться политической карьерой. Буквально в уши вдували, что, дескать, наш человек, парень из народа!».
Карьера юриста крупной компании, или, к примеру, почтмейстера… А это очень уважаемая и денежная должность на тот момент! Здесь выглядела куда бледнее. И удачный брак с дочерью одного банкира тоже не котируется в избирательных кампаниях.
«Кстати! Канзас, Канзас… Там же «ураганил» Джон Браун, тот еще «борец за свободу негров». И он вот где-то рядом должен отметиться в Харперс-Ферри, отчего заработает давно заслуженную петлю. Фанатик, сектант, кровавый убийца, но — Знамя Севера в будущей Гражданской войне. А когда это произойдет, этот его налет на арсенал? В этом году, или в следующем? Не помню, блин!».
Линкольн очень понравился влиятельным кругам Севера и очень не понравился Югу. Заслуженно, впрочем. Южане его даже не включали в избирательные бюллетени. Вообще. На Севере он тоже победил не очень убедительно, завоевал только тридцать восемь процентов голосов. Но северянам этого было достаточно, ведь Эйб умел договариваться с промышленниками и банкирами. А вот как показала практика, с южанами он договариваться и не собирался. «Дикси» не были дураками, и это знали: Линкольн недоговороспособен и будет носорогом переть, выполняя заказ Севера, потому и повалили на выход, не дожидаясь вступления его в должность. Не все, надо признать, не дружно то есть, и не сразу. Кто-то, лелея безосновательные надежды, попытался договориться, но результат стал очевиден быстро: Абрахам договариваться не будет.
Итог: четыре года кровавейшей войны. Из тридцати трех миллионов совокупного населения всех штатов погибло с обеих сторон около миллиона. Точнее, как считают, погибло около восьмисот тысяч, при этом пропало без вести еще четыреста тысяч человек. Инвалидами до конца своих дней остались два миллиона человек. Это только военные двух сторон, только солдаты сражавшихся армий.
«Неплохо, да?! Каждый десятый житель страны. А если прикинуть, что это были именно мужчины трудоспособного и репродуктивного возраста, вообще интересно получается!».
Сколько гражданских потеряла страна, не знает никто. Как-то скромно упоминали, что, вроде бы, тысяч двести. Но что-то сомнительно. Представляется, что мирных погибло гораздо больше: уж северяне точно не церемонились, один рейд генерала Шермана чего стоил. Вешали за малейшее сопротивление. А как не сопротивляться, если знаменитый генерал отдал приказ: сжечь все — посевы, строения, дома, скот. И ведь жгли!
Да и генерал Шеридан, тот еще упырь был: лозунг «хороший индеец — мертвый индеец!» из его уст вышел. И к южанам этот «славный» солдат относился ничуть не лучше, чем к индейцам.
«Вот такая вот «последняя война джентльменов», мля! И чего меня сюда занесло, спрашивается?».
Глава 6
Вприпрыжку на костыле и с Гленной подмышкой Гюнтер продолжил небольшую экскурсию по имению деда Карла. Периодически приходилось здороваться с домочадцами, которых Плехов не помнил совсем или помнил весьма смутно. Здороваться и коротко отвечать на вопросы о здоровье. Далеко не все эти люди сочли необходимым навестить больного в комнате.
«Тоже интересный штришок взаимоотношений в семье Майеров. Марта — та ухаживает за больным, и ее отношения ко мне вполне дружелюбные. Ну, мне так показалось. Ее братец прибегал, приносил костыль, но жаждой общения явно не переполнялся. Дед Иоганн и дядька Руди приходили, как мне видится, более с дежурным визитом. Дед Карл еще пару раз заходил, брат Генрих забегал. А более — никого не было! Сослаться на то, что люди все совсем-совсем занятые, тоже нельзя. Что же, не улучили бы даже минутки попроведовать больного родственника? Х-м-м… Получается, Иоганнычи с Карловичами — не очень-то и ладят, так что ли?».
А усадьба Майеров была очень даже немаленькой. В представлении жителя двадцать первого века. Кроме многочисленных надворных и производственных строений, точнее — за ними, располагался огород весьма немалых размеров. Сейчас почти все выращивавшееся на нем было уже убрано, лишь ряды капусты глядели на мир здоровенными «головами».
«Капуста. Ну да, немцы — как же без капусты? Потом, когда ударят заморозки, начнется эпопея с ее уборкой и солением. Или квашней, как правильно? А ведь до хрена же ее здесь!».
В памяти Гюнтера имелось, что и в подполье обоих домов и в глубоком погребе на участке, стоят немаленькие бочки с конечном продуктом. Засол капусты тут велся со всей широтой немецкой души: и много, и разнообразно. И с огурцами ее солили, и с помидорами, и с яблоками. Даже с арбузами, поле с которыми виднелось дальше.
Выращивали Майеры на огороде разное: огурцы и помидоры, капусту и редьку, тыкву и арбузы. Картошки садили чуть не два гектара, если брать единицы измерения из будущего. Лука и чеснока выращивали тоже много. А еще — свекла и бобы, горох и разные пряности. За огородом виднелось убранное уже поле кукурузы.
«Ну, кукурузу-то, в основном, на корм свиньям растят. Ага, проходили мимо сарая, откуда слышалось деловитое похрюкивание и пахло не сказать, чтобы приятно!».
Коровы в хозяйстве тоже были. Правда, не так много, как можно было бы предположить: не более десятка голов.
«Х-м-м… Ну, тут понятно: для еды хватает, и на сметану с маслом — тоже хватит. А больше? А нет тут холодильников. Не успел переработать и съесть, выливай все тем же свиньям!».
Опять же из памяти Гюнтера, Плехов знал, что дальше по долине есть немалые поля, принадлежащие также деду. Там садили немного табака…
«Ну как — немного? С гектар, наверное!».
Кроме табака, сеяли пшеницу, овес, ячмень. Пшеницу мололи на мельнице Киршбаумов, часть муки продавали. Овес шел, в основном, на корм лошадям. Ячмень же — на пиво, либо на самогон, который гнала бабка Гретта.
Потом Гленна сопроводила его дальше к саду. Да, сад тут тоже имелся и немаленький. Яблони и груши, вишня, черешня, даже персики были в наличие. Только вот большинство деревьев стояли уже пустыми — собран урожай. Но оставшиеся яблоки зимних сортов, те, что хранятся долго, до следующей весны, еще не были убраны.
— Лен… Давай присядем, посидим. Чего-то я запыхался, с непривычки, что ли… Еще и голова закружилась! — виновато пробормотал Гюнтер.